Евдокия: история некрасивой женщины

Где-то вне этих стен уже определили ее дальнейшую судьбу, и оставалось лишь покорно принять то, чего она не могла изменить. И все же мысль о замужестве неожиданно не казалась ей самым страшным исходом.

За годы в приюте Дуня почти перестала верить, что когда-нибудь у нее появится собственный дом или человек, рядом с которым она не будет чувствовать себя лишней. Слишком хорошо она знала взгляды окружающих: жалость, неловкость, плохо скрытое отвращение к ее лицу.

Ни один мужчина прежде не задерживал на ней взгляда дольше необходимого. Потому известие о будущем браке сначала принесло ей не столько ужас, сколько тихую, почти стыдливую надежду, в которой она боялась признаться даже самой себе. Она старалась не думать слишком далеко вперед, но иногда все же позволяла себе осторожную мысль о том, что за пределами приюта ее может ждать не только чужая воля, но и какая-то другая жизнь. Пусть тяжелая. Пусть незнакомая. Но своя.

Именно тогда, в ночь перед свадьбой, Дуня случайно услышала разговор, после которого эта хрупкая надежда начала медленно рушиться

Сначала это были просто старушечьи голоса под окном, приглушенные, как будто разговаривали не люди, а сама старая лавка у стены. Ничего необычного: в теплые вечера пожилые женщины часто засиживались возле приюта допоздна, обсуждая чужие судьбы, болезни, свадьбы и деревенские новости. Дуня не собиралась прислушиваться, но слова сами проникали сквозь сонную тишину комнаты.

— Да-а жалко девку-то сиротинка ведь. Тихая такая, смирная. Сердце доброе у ней. — вздохнула одна.

— А что ж поделаешь судьба, стало быть, такая, — ответила другая. — Мужик-то он не бедный, да только с норовом тяжелым

— Да ведь двух баб своих уж в могилу свел, царствие им небесное...

— Не сами померли-то, — тише проговорила третья. — Люди сказывают, бил он их люто так и забил.

— Господи Иисусе... Да отчего ж именно Дуняшку-то отдают?

— А затем, что сирота. Тихая. Безответная. Такая и слова поперек не скажет. Кто за нее вступится-то?

Под окном ненадолго повисла тишина. Потом кто-то тяжело поднялся с лавки, скрипнули старые доски, послышался кашель, и разговор постепенно ушел в сторону других деревенских дел. Но Дуня уже почти ничего не слышала. Она лежала неподвижно, натянув тонкое казенное одеяло до самого подбородка, и смотрела в темноту над своей койкой.