ЗАЧЕМ-МЫ...?

Воспоминание о том, как строились их отношения, накрыло обоих тёплой волной.

Дима впервые заметил новый силуэт мельком – младшую из Гордеевых. Её звонкий смех, эхом разносившийся по всему издательству, проникал в каждый уголок. Она принадлежит миру красок, палитре цвета, эскизов и безграничной творческой свободы отдела иллюстраций.

Он же, человек строгих правил, приученный к порядку, логике слова и безупречным параграфам договоров. Его облик всегда выверен до мелочей, следуя наставлениям дяди: идеально скроенный костюм, начищенные туфли, дорогие механические часы – ни одной лишней детали. Её мир, полный эмоций и чувств, казался ему чем-то пугающим, но именно этот хаос начал его притягивать. Дмитрий замирал каждый раз, наблюдая, как девушка, сдувая с лица непослушную прядь тёмных волос, сосредоточенно вырисовывала мельчайшие детали. В такие моменты сердце начинало биться быстрее, буквально танцуя кадриль.

Её фигура в лёгких, летящих платьях, излучала женственность и грацию, а когда она улыбалась сестре, на щеках появлялись очаровательные ямочки – прицельное оружие, поражающее точно в цель.

Гордеевы являют собой удивительное трио: такие разные, но всегда вместе. Катюша – милая, лёгкая и весёлая, повелительница солнца и воздуха.

Сестра, Екатерина Константиновна, напротив, воплощение леденящего контроля. Она работала с писателями и партнёрами издательства, и в её мире нет места творческому беспорядку, вопреки танцам. Она держала отдел в ежовых рукавицах, и, надо отдать ей должное, с её появлением Никулины забыли, что такое горящие дедлайны. Екатерина предпочитала строгие деловые костюмы-двойки, избегая юбок и платьев, за редким исключением.

Старший брат девушек, Александр, айтишник и друг его двоюродного брата Жени – молчаливый наблюдатель с острым взглядом и поставленным ударом, чьё присутствие ощущалось, но было незримо, как тень.

Внешне сёстры и брат похожи, но по характеру их объединяет лишь общий семейный сарказм к окружающим и тёплая, искренняя ирония друг к другу.

Первая встреча только Дмитрия и Катерины не обещала ничего особенного. Девушке срочно поручили утвердить макет обложки в юридическом отделе, а Никулин выходил из кабинета с очередной порцией правок к договору от автора.

Так, они столкнулись в дверях. Пока собирали разлетевшиеся документы — эскизы и идеально ровные листы, Дима пытался объяснить пункт о защите авторских прав, но запутался в терминах под взглядом её светло-карих, смеющихся глаз. В тот момент он впервые почувствовал себя не безупречным профессионалом, а неловким мальчишкой.

С тех пор любая официальная необходимость становилась поводом для встречи. Обсуждения работы постепенно перетекали в разговоры ни о чём. Он начал носить в кармане пиджака шоколад и конфеты, чтобы подкармливать голодного художника для прилива вдохновения.

Точка невозврата наступила перед сдачей проекта года. У Катерины сломался планшет прямо перед финальной прорисовкой главного героя. Паника охватила тогда весь отдел дизайна.

Дима сделал то, чего никто не ожидал: молча закрыл свой рабочий ноутбук, подошёл к ней в своём безупречном виде, словно с обложки делового журнала, и, игнорируя суету вокруг, тихо сказал:

— Пойдём. У меня есть идея.

Он провёл растерянную девушку в пустую переговорную и на белой доске маркерами нарисовал схему сюжета с детальным описанием внешности и костюмов героев, соблюдая историческую достоверность. С той же точностью и логикой, с какой составлял свои договоры. Она смотрела на этого педанта, творящего ради неё, и понимала: пропала окончательно.

Тем же вечером, засидевшись над сложным контрактом уже в пустом здании, он заметил на своём идеально убранном столе чашку остывшего чая с бергамотом. Рядом лежал стикер с нарисованной смешной рожицей. В этот момент он понял — пропал.

Это чувство было для него новым. Не вспышка страсти, а медленное ровное тепло. Она не была похожа на конвейер бесчисленных девушек, проходящих мимо. Ему нравилось в ней всё: как она морщит нос, когда задумалась, как яростно отстаивает свою точку зрения перед старшей сестрой-колючкой, и как умеет слушать тишину.

Их отношения строились на взаимном уважении и бережности. Они никогда не навязывали друг другу своё общество. У каждого было своё пространство: его — с идеальным порядком на рабочем столе, её — с творческим беспорядком и красками. Но вместе они научились создавать общее.

Катерина привнесла краски и воздух в его будничную жизнь.

В один из ветреных дней, сбежав из-под «Крыла Ворона», они оказались на редком пустынном поле.

На Катюше было тёплое платье насыщенного, охристо-терракотового цвета. Порыв ветра играл с тканью, очерчивая женственный силуэт. Длинные тёмные волосы выбились из хвоста и хлестали по лицу, но она лишь сердито сдувала непослушные пряди.

В руках Гордеевой подрагивал бумажный змей, который позже не хотел ловить ветер.

Дима встал рядом, демонстрируя незыблемость порядка: тёмно-серое пальто застёгнуто на все пуговицы, а шарф лежал безупречно ровными складками. Он наблюдал за тщетными попытками своей девушки с лёгкой, хитрой улыбкой.

После нескольких неудачных бросков, когда яркое лоскутное полотно безжизненно упало в пыль, он, молча, крадучись подошёл к ней. Подхватив Катюшу на руки, словно она ничего не весила, сделал несколько шагов назад, спиной к ветру.

Мощный поток воздуха тут же подхватил их общую надежду, рванув вверх с такой силой, что Никулину пришлось шагнуть вперёд, чтобы удержать равновесие. Катя взвизгнула от эмоций, обхватив его торс ногами и крепко держась за шею. А над их головами, в пронзительно-синем небе, гордо реял бумажный змей.

Весной их любимым занятием стали кораблики – детское увлечение Димы. Из коры, сухих листьев и спичек они собирали целую флотилию.

— Этот будет флагманом! Командовал Дмитрий, как настоящий капитан, устанавливая на щепку кленовый лист.

Они по очереди опускали свои судна на воду и бежали вдоль берега, провожая конструкции и споря, чей корабль ловчее обойдёт «мель». А когда от беготни и терпкого воздуха начинала кружиться голова, она с притворным стоном повисала у него на шее:

— Я устала! Ну, всё, капитан, пора на базу, за провиантом!

— Что ж, придётся вызывать кавалерию! Вздыхал молодой человек с нежной улыбкой.

Секунда, и она ехала на его спине или плечах до самого подъезда, болтая ногами и задорно смеясь.

Но самые тёплые и уютные мгновения видит кухня. Танцы - почти ежевечерний ритуал. Они танцевали медленно, почти не двигаясь с места. Это был танец-объятие, танец-тишина, без слов, только чувства.

Объятия спасали обоих. Плёнка воспоминаний постепенно таяла в пространстве спальни, погружая пару в крепкий сон.

Солнце опустилось за горизонт, окрашивая кухню в мягкие тона от подвесных ламп. В квартире царила умиротворяющая тишина, изредка нарушаемая ритмичным стуком ножа о деревянную доску – Дима колдовал над ужином.

Мужчина стоит у плиты в подаренной домашней рубашке, закатав рукава, а воздух густо пропитан ароматом жареного мяса с розмарином, смешивающимся со свежестью салата.

Катюша, поджав под себя ноги, лениво перелистывает ленту новостей в планшете за столом.

Закончив набросок для обложки новой книги, по заверениям автора, «Бестселлер на века», брюнетка воплощает собой спокойствие. Легкая растрепанность волос добавляет ей шарма. Фирменный талант семьи Гордеевых, их особая, притягательная небрежность, харизма.

– Знаешь… Катя сегодня утром устроила мне разнос из-за макета. Нарушила тишину Катюша, женский голос прозвучал буднично.

– Сказала, что цветовая гамма «попахивает средней группой детского сада».

– И ты расстроилась? Дима, не отрываясь от соуса, бросил взгляд, полный нежности.

Катюша лишь фыркнула, в ее глазах мелькнула озорная искорка:

– Нет, конечно! Я просто сказала: «Внемлю, Ваше Величество», и сделала по-своему. Она встала, подошла к нему сзади, обняла и уткнулась носом в спину, словно ища у него убежища.

– Но потом добавила пару ее правок… Получилось неплохо, Гордеева хмыкнула, кивая сама себе с довольной улыбкой. Отстранившись, она включила на телефоне негромкую, музыку.

– Дим, я ведь знаю, почему она так делает? Продолжила Катюша, в голосе звучала легкая тень вопроса, а взгляд, устремленный на него, словно просил подтверждения, поддержки.

– Ей страшно. Страшно потерять контроль. Страшно, что тебя обидят. Ответил Дима. В его голосе звучала глубокая, спокойная уверенность.

Он выключил плиту и принялся раскладывать ужин по тарелкам:

– Ты это понимаешь. Констатировал он, садясь напротив.

– Твоя сестра – человек-парадокс… Но внутри… она просто боится потерять и признать, что любит вслух. Катюша кивнула, переплетая их пальцы.

– Именно поэтому я спокоен насчет Женьки.

– Да? Откуда такие мысли? Мне казалось, вы на пороге холодной войны. Катюша удивленно вскинула брови, в ее глазах мелькнуло недоумение

Дима усмехнулся, в его глазах заплясали озорные искорки:

– Мы прекрасно понимаем друг друга без слов…

– Он раздолбай и инфантил… Катюша резко замолчала, точно произнесла нечто запретное.

– Но не дурак. Закончил Дима будничным тоном, отрезая кусок мяса. В его тоне, как и в серых глазах, солировала ирония.

Катюша отложила вилку, обошла стол и, забралась к нему на колени.

– Иногда я думаю, что главный приз в лотерее жизни достался именно мне…

Дима обнял ее в ответ, прижимая к себе.

– Приз здесь один… Ты. А Никулин-младший пусть будет… Под моим присмотром.

Квартира, подчинилась чарам госпожи Гордеевой, отринув устои Никулиных. Она утопала в нежном аромате ужина, окутанная шепотом тихой музыки, и превратилась в надежное пристанище, в личную крепость на двоих. Губы хозяев соединились в поцелуе.

Идея о том, что любовь —искусство договора, а не победа в споре, стала незыблемым правилом и крепким фундаментом отношений Никулин-Гордеева.

Дубль первый, блин 2.

Глава 4 СПИЦЫ ВРЕМЕНИ

Звук мелодии входящих нарушил осеннюю мелодию дождя и домашнюю меланхолию. На экране мобильного высветилось

«М. Волков». Катя с сомнением смотрела на телефон несколько секунд, прежде чем нажать «ответить».

— Екатерина! Для многих голос Игоря звучал как гипнотическая музыка, а в комплекте с состоянием отца просто «Мечта».

Но для Гордеевой этот звук напоминал болотную трясину. Тягучая, вязкая, непредсказуемая. Скрип росянки, которая захлопнется от одного неосторожного движения.

Он говорил медленно, смакуя и вкрадчиво подбирая каждое слово, в ответ внутри всё сжималось, как от неприятного предчувствия грозящей опасности.

— Я обдумал наше предложение. «Специальная серия». Вы идеально впишетесь. Обещаю, будет красиво. И безопасно.

Слово «безопасно» резануло слух. Безопасно для него? Для неё? Катя представила, как её упаковывают в рамки глянцевой обложки с модной надписью «Вдохновляющий пример», и ярость обожгла горло. Вдох

— Я не нуждаюсь в спасении, Игорь. Отчеканила она, стараясь сохранить твёрдость голоса.

— И не обязана быть частью «серии» ни в жизни, ни в тиражах книг.

Волков-младший издал тихий одобрительный смешок, напоминающий Екатерине шипение змеи, готовящейся к броску.

— Мы обсудим детали лично. Завтра. В том же кафе. В семь.

Это было не предложение. Фраза была сказана в полголоса.

Катя сбросила вызов, чувствуя, как липкий холод от его голоса медленно отступает, оставляя после себя мелкий озноб, гусиную кожу на руках и легкий тремор внутри. Ни капли внешних видимых проявлений, спасибо годам тренировок. Ей нужен кофе.

Следующим пятничным вечером Екатерина сидела за столиком у панорамного окна знакомого кафе.

На ней был тёмный кашемировый свитер и брюки в тон. Волосы распущены и свободно падают на плечи тяжёлыми волнами, обрамляя лицо без макияжа.

Как говорят: «Место встречи» Девушка усмехнулась, бросив взгляд на вход, словно ожидая не человека бизнес-партнёра издательства, а очередную сцену из заведомо жуткого спектакля.

Игорь опоздал ровно на 10 минут. Он появился в дверях, отряхивая капли морозного дождя с дорогого тёмно-синего пальто. Под ним оказалась кипенно-белая рубашка, классические брюки из плотной шерсти графитового оттенка. Волосы, благодаря погоде, были уложены в продуманном беспорядке.

Он лениво оглядел зал мутным взглядом, как рыбка сквозь стекло аквариума.

Несколько мгновений они молчали. Натянутую струну воздуха между ними можно разве что разрубить саблей. Волков был ещё одной причиной полой пустоты её сердца, лишним напоминанием о том, что глубокие раны до конца не заживают.

Это обоюдное знание делало каждое их столкновение опасным танцем на острие кинжала. Игорь неотрывно наблюдал за сменой эмоций на ярком женском лице с едва заметной усмешкой, будто в попытке прочесть редкую книгу.

Он взял чашку с кофе, которую принёс официант. Она заказала, поэтому его длинные пальцы обхватили фирменную чашку, как трофей среди добычи.

— Знаете, Екатерина Константиновна... Волков первым нарушил молчание, глядя на брюнетку сквозь пар от чашки.

Он продолжил, фокусируясь на девушке:

— В сказках есть существа, что живут вне классических законов произведений. Не герои, с честью проходящие путь испытаний, и не злодеи, сеющие вокруг хаос и ужас, а те, кто одним своим существованием ломают сам сюжет. Вы — воплощение Сирин. Мужчина цокнул языком, ядовито ухмыльнувшись.

— Птица, чьё пение сулит смерть, обещая блаженство. Но вы почему-то не спешите петь свою заглавную песню, а упорно учитесь существовать среди людей. Непредсказуемость выбора, подарить смерть или рай от ваших рук — завораживает. Он замолк, поедая её взглядом.

В момент, пока эхо слов оседало в воздухе, Катя заметила движение: Игорь поставил чашку на блюдце. Звон — тот же жест, которым Виталий привлекал к себе внимание.

Затем он посмотрел на неё. В мутноватых, рыбьих глазах играли искорки плотоядного интереса, отражая свет свеч и ламп. Катя ощутила давление, словно верёвка превращается в петлю, которая вот-вот затянется.

И в секунду дежавю взорвалось, заменив образ собеседника напротив. Перед ней сидел не Игорь Волков. Сквозь черты этого циничного хищника, в человечьем обличье, через помехи как от лампового телевизора, проступило лицо другого человека.

Тот же холодный блеск глаз под маской участия. Та же игра слов, от которой веяло такой фальшью, что становилось трудно дышать. Яд старой влюблённости, когда-то отравивший её, теперь кристаллизовался в острое чувство узнавания — Виталий Сперанский.

Прошлое захлестнуло, как только образ окончательно сформировался, телепорт распахнул врата.

Пути Гордеевой и Сперанского к несчастью пересеклись, когда обоим было 16 лет.

Первая встреча произошла у выхода из спорткомплекса, сразу после её победы на первенстве России. Виталий, тогда пловец, восходящая звезда с амбициями, преградил им с мамой дорогу.

На симпатичном мальчишке была фирменная олимпийка сборной, а влажные после бассейна волосы цвета пшеницы, зачёсанные назад, уже начинали терять форму.

— Я видел твоё выступление! Тараторил он, разглядывая девушку сверху вниз, не скрывая искреннего, бушующего через край восхищения.

Её тёмные волосы были идеально, волосок к волоску, зачёсаны и залакированы в строгую причёску. На лице ещё горел яркий макияж. Она была одета в сценическое платье — строгого кроя, но элегантное, в котором она почти парила над паркетом несколько минут назад.

— Ты не танцуешь. Ты сражаешься. Ты самурай. Он смутился.

— Нет, гейша! Поправился юноша, неловко смеясь и чуть краснея.

Ему нравилось, что она нуждается в нём, льстило быть героем, рыцарем шёлкового сердца. Виталик, с разрешения отца, приезжал за ней после тренировок на своей первой машине, громко сигналил перед входом. По выходным они только вдвоём катались до утра по ночному городу, слушая музыку, обнимаясь на светофорах.

Однажды, на набережной, он предложил соревнование: кто быстрее обогнёт все фонтаны. Он бежал рядом с её коляской, смеясь во весь голос, и кричал прохожим, захлебываясь воздухом:

— С дороги! Чемпионка едет! Затем резко наклонил кресло назад, к себе, поставив баланс на одно колесо, ради поцелуя на грани. Его совершенно не волновало, что о них подумают. Он не стеснялся, Виталик ею гордился.

Но волна эйфории начала таять с такой же высокой скоростью. По классике, начало крылось в мелочах.

Через несколько месяцев Виталий стал отстраняться от заботы и совместного времени.

— Пойдём в кино? Предложила Катя, в голосе звучала надежда.

— Не могу, тренировка затянулась. Ответил юноша по телефону, в его голосе слышалась усталость, смешанная с раздражением.

— И там возле кинотеатра ступеньки Если бы не коляска, было бы можно. Рассерженно выплюнул он, обидевшись на молчание девушки, отсутствие сопереживания его усталости.

Она сухо пожелала удачи на предстоящих сборах, чувствуя, как внутри что-то трескается.

Через неделю он приехал к ней домой. На нём была серая олимпийка, а в воздухе вокруг него ещё витал легкий запах хлорки. Волосы, падали на лоб непослушными прядями.

Молча, с торжественным видом, Виталик протянул Кате букет из трёх алых роз в целлофане. В другой руке он держал бархатную коробочку.

— Что это? Растерянно чуть смущённо спросила Екатерина, оглянувшись назад, на брата в коридоре. В карих глазах обоих мелькнула тень тревоги. На ней были свободные домашние брюки из мягкой ткани и белая кашемировая майка. Волосы собраны в небрежный хвост. Этот совершенно не «принцессный» образ резко контрастировал с тем, что Сперанский себе рисовал последние дни.

— Открой! Гордо хмыкнул парень.

Внутри лежала золотая медаль с городских соревнований.

— Я выиграл её для тебя! Сказал он, заглядывая ей в глаза.

— Ты моя Мой талисман.

Для многих подобное стало бы красивым жестом, но трещина в девичьем сердце уже наметила путь движения.

Второй укол расцвёл под правлением зимы.

Его друзья-спортсмены смотрели на них с любопытством, их взгляды были острыми, как иглы акупунктуры. Один из них, прямо и громко, спросил:

— Слушай, а тебе не тяжело? Ну, со всем этим? Ты так всю жизнь в слугах проходишь?

Виталик тогда только помрачнел, сжал губы до скрежета зубов, но промолчал.

Подходя к её дому, его прорвало:

— Я не твоя собачка, чтобы выполнять команду «к ноге»! Взорвался парень посреди улицы, заставив Катю съёжиться не столько от внезапности окрика, сколько от детского стыда под взглядами прохожих.

После, Сперанский всё чаще смотрел на юную Гордееву не с восхищением, а с жалостью. Его нарциссизм требовал поклонения, а её присутствие говорило ему прямо в глаза о несовершенстве мира, которое он не мог компенсировать. Общественное давление шептало, что герой должен спасать принцессу, а не прислуживать ей. А он мечтал о поклонении его персоне и славе.

Юное чувство оказалось слабее честолюбивых амбиций.

Катя резко выдохнула, возвращаясь в реальность кафе. Напротив неподвижно сидел Волков, постукивая пальцами по столу.

Иллюзия рассыпалась, мелодия песни собрала её мысли.

«Если любовь — это самолёт, лететь с тобою хуже, чем разбиться». Пела Клава Кока. Ещё один девиз в копилку жизни Гордеевой, раздел статусы в «ВК».

Свобода – музыка, заполняет репетиционный зал «Феникс». Звук, эхом, отскакивая от зеркал, выстраивает коридор бескрайнего пространства.

Екатерина парит в эпицентре своей стихии, каждое движение — отточено до совершенства. Здесь, в этом зазеркалье, она чувствует себя королевой. Сегодня на ней — лёгкое платье из струящегося шифона, которое при каждом повороте взмывает, создавая иллюзию полёта. Ткань сапфирового цвета, как вода, не сковывает движений. Проверка боем проходит для обмундирования успешно.

Поцарапанный паркет с его естественными, незамысловатыми узорами куда милее любой медной горы.

Голос музыки влечёт за собой, диктуя рисунок танца.

Внезапно боковым зрением девушка уловила непрошеное движение. В отражении, из-за зеркальной глади, проявился он — Игорь Волков. Далеко не самая приятная неожиданность.

Гордеева зажмурилась, моргнула. Буквально на долю секунды ей показалось, что в отражении мелькнуло другое лицо, знакомое до боли. Затем ещё одно. Череда призраков из прошлого пронеслась и исчезла. Как ни прискорбно, остался только Волков. В весьма непривычном образе. А именно: тонкий тёмно-серый джемпер, светло-голубые джинсы свободного кроя и белые конверсы.

Сейчас он — единственная и оттого ещё более неотвратимая реальность.

Он сделал шаг вперёд, как под гипнозом от магии танца и молча протянул руку. Это было не приглашение. Это был вызов, вторжение.

Теперь танец стал зеркалом отношений. Сначала — иллюзия гармонии: он вёл уверенно и плавно, будто знал партнёршу наизусть. В отражении зеркал двое, как ни странно выглядели гармонично. Миг до признания невероятного.

Но в тот самый миг, когда мужская рука должна была скользнуть по женской спине, Катя, повинуясь инстинкту под прикрытием ритма движений, выполнила резкий, но точный поворот на месте. Коляска описала плавный полукруг, и девушка оказалась к Волкову боком, вне зоны досягаемости.

Это было самое честное, самое безмолвное «нет» в его жизни, искусно вплетённое в рисунок танца. Гордеева не позволила ему совершить дешёвый манёвр.

Игорь отпрянул, замешкался. В глазах, где только что царила холодная уверенность, теперь кипела неизведанная смесь эмоций: невольное восхищение смешалось с тёмным блеском пренебрежения и чем-то ещё, что он сам не мог осознать и уж тем более признать.

Как только Екатерина обернулась к Игорю, он снова протянул руку, прокашлявшись и отвесив поклон, признавая поражение.

— Вальс? — поинтересовался Волков.

Она усмехнулась. Приняла приглашение. Второй круг начался.

Вальс набирал темп, и в зеркальном коридоре помещения начало происходить нечто. Поверх их отражений упрямо проступал другой образ — Виталик. Он отторгал соперника, пытаясь занять его место в этом танце отражений. Мир пугающе сузился, сжался до точки. Катя резко остановилась посреди зала вместе с мелодией.

— Что? — сипло и отрывисто спросил Игорь, его лицо всё ещё было восковой маской из смеси вожделения и брезгливости.

— Хватит. Прошептала Катя одними губами, резко оттолкнув коляску назад. Рывок был так стремителен, что Игорь, потеряв равновесие, пошатнулся, так и не сомкнув объятий.

Когда рыцарские жесты оборачиваются циничными обвинениями? В какой момент человек, вместо того чтобы спасать, лишь разрушает или, напротив, безжалостно питает чужие иллюзии? Прошлое не отпускает, продолжая преследовать её, вопросами.

Отнимает ли инвалидность право на любовь?

Ограничивает возможность на взаимное честное чувство?

У кого есть ответы?...