Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла

Между тем в IX в. до н. э. Греция, спотыкаясь, уже делала первые шаги к восстановлению, а Спарта по-прежнему оставалась тем же, чем была в прошлую эпоху. Пускай переименованная и перебравшаяся на другой берег Эврота, Спарта снова оказалась второразрядным греческим городом и, хотя достигла местного господства, в большом мире греческой цивилизации оставалась не более чем глухим захолустьем. При своих невеликих размерах, скромных традициях и культуре Спарта вступала в классическую эпоху средненьким, абсолютно заурядным городком.

Но вскоре все должно было измениться.

ИСТОКИ, ЧАСТЬ II. СЕКС И НАСИЛИЕ

Прочитай спартанец классической эпохи вышеприведенный историко-географический экскурс, он бы с возмущением отверг его как глупые, не заслуживающие доверия выдумки. Одно из предназначений истории в том и состоит, чтобы дать тому или иному сообществу представление о его идентичности. Для этого история рассказывает людям, кто они такие, где берут свои корни и какие деяния совершали. Однако спартанцы не нуждались в приведенных нами исторических сведениях. Они уже сами составили себе ясную и понятную картину, кто они и откуда.

Поскольку спартанцы глубоко верили в собственный нарратив, он во многом сформировал их представления о самих себе. Современные историки не упустят возможности поднять его на смех, обозвав мешаниной из мифов, ложных воспоминаний и откровенных выдумок, призванных выпячивать и восхвалять доблесть спартанцев. Тем не менее именно этот нарратив сформировал их мировоззрение и превратил их в тот народ и то общество, какими они стали. И потому выдуманная спартанцами история, в которую они сами свято верили, во многих отношениях оказывается важнее, чем хроника всего того, что произошло «в реальности». Нарратив спартанцев о своем происхождении существовал в нескольких вариациях в зависимости от того, кто и по какому случаю его излагал, однако базовый сюжет везде одинаков.

Так что давайте вернемся к началу и теперь изложим историю происхождения Спарты, как ее представляли себе ее жители, и для этого соединим различные легенды, которые, как считали спартанцы, повествуют, откуда в действительности взялись их земля и их народ.

Итак, после того как великий потоп уничтожил мир и положил конец бронзовому веку, в свои права вступил героический век (приблизительно в 1300 г. до н. э.). В возродившемся мире первыми в Лаконике поселились подданные царя Лелега, чьим внуком был Эврот. Этот Эврот в свой черед взошел на престол и осушил болотистую долину посреди Лаконики, прорыв канал до самого морского побережья. Со временем канал не только не исчез, но, напротив, даже расширился и превратился в реку Эврот. А сам царь, не в пример плодородным берегам созданной им реки, оказался бесплоден, и за отсутствием потомков пришлось ему искать себе наследника на стороне.

Его выбор пал на человека по имени Лакедемон, хотя «человеческого» в его происхождении мы увидим не то чтобы много. Его отцом был титан, принадлежавший к расе бессмертных существ, что жили на заре мира. Однако Лакедемон родился не от какого-нибудь титана, а от самого повелителя богов Зевса. Пускай и связанный брачными узами, Зевс питал большую слабость к соблазнительным нимфам и однажды прельстился одной из них – Тайгетой, дочерью могучего титана Атланта, которого Зевс в свое время обрек держать на плечах небесный свод. Будучи божествами природы, нимфы обычно покровительствовали морям, водным потокам, лесам или горам. Тайгета стала покровительницей горы, обращенной к новоявленной реке Эврот, и впоследствии дала той вершине свое имя. Как раз на горе Тайгет Зевс Тайгету и соблазнил (читай: изнасиловал). В положенный срок та родила сына – нашего Лакедемона. Получается, он был титаном по линии отца, а также деда с материнской стороны, но никоим образом не человеком.

Царь Эврот не упустил шанса заполучить этого замечательного персонажа в свое семейство и устроил брак Лакедемона со своей дочерью, очаровательной царевной по имени Спарта. А дальше по примеру почти современного ему греческого героя Пелопа, который так успешно правил своей страной, что она стала называться по его имени Пелопоннесом, Лакедемон передал собственное имя своему маленькому царству, и, соответственно, оно стало называться Лакедемонией. А главный город получил имя новобрачной – Спарта. (Однако будем иметь в виду, что, поскольку классическая Спарта по тем временам еще оставалась луговыми угодьями, миф, вероятно, имел в виду то самое поселение Менелайон.)

Теперь прокрутим время на три поколения вперед и обратимся к царю Тиндарею, внуку (по материнской линии) героического Персея, который убил горгону Медузу. Тиндарей повздорил с братом из-за спартанского престола и был изгнан в Пеллану (обратим внимание, как этот сюжет перекликается с нашим предположением, что в реальном историческом бронзовом веке Пеллана соперничала со Спартой). В изгнании Тиндарей нашел верного союзника и родственника в лице еще одного потомка Персея. Им был не кто иной, как Геракл, а тот по причинам, в которые мы здесь не станем вдаваться, имел зуб на правящего царя Спарты. Малоизвестный факт: помимо истребления разного рода чудовищ в ходе своих героических подвигов, Геракл на досуге выступал военачальником, и многих царей Южной Греции настигла внезапная смерть от его руки. Их он истребил с полдюжины, в том числе и злополучного царя Спарты.

И теперь по праву завоевателя Геракл мог воссесть на спартанский престол, однако, не имея времени царствовать в этом глухом юго-восточном углу Греции, доблестный герой назначил Тиндарея кем-то наподобие наместника – править Лаконикой от его имени до той поры, пока сам Геракл или его потомки не вернутся потребовать трон.

«Царь» Тиндарей начал править своим новоприобретенным царством и взял в жены прекрасную Леду, царевну Этолии. И все у них шло гладко до одного рокового полудня, когда той на глаза попался несчастный лебедь, на которого яростно нападал орел. Леда сжалилась над лебедем и отогнала орла, не ведая, что разыгравшаяся перед ней сценка – всего лишь постановка, часть хитроумного плана, придуманного Зевсом, чтобы забраться ей под хитон. В ходе дальнейших событий стало ясно, что Леда нисколько не возражает против наметившегося продолжения, стоило лебедю из бедной жертвы преобразиться в пылкого соблазнителя. Последовавший за сим пароксизм любовной страсти на протяжении веков питал вдохновение мастеров художественного искусства, от создателей средневековых гравюр и лубков до блистательного Леонардо да Винчи, а в XIX в. этот эротический сюжет активно обыгрывался в порнографии.

Вслед за приключением с «лебедефилией» у Леды той же ночью случился супружеский секс более конвенционального свойства с Тиндареем. Эти два события возымели необычную развязку: спустя время Леда снесла пару яиц. Каждое содержало по паре младенцев, один из которых был простым смертным, а второй божеством – отпрысками Тиндарея и Зевса соответственно. Из первого яйца вылупились два младенца мужского пола – божественный Кастор и смертный Поллукс. Впрочем, последний позже тоже приобрел божественность, и теперь одна двенадцатая мирового населения имеет верное основание чествовать этих братьев, олицетворенных знаком зодиака Близнецы. Содержимое второго яйца оказалось еще более необычайным: смертная девчушка Клитемнестра, будущая супруга (а заодно и убийца) царя Микен Агамемнона, делила скорлупу с малышкой божественного происхождения Еленой, которая станет прекраснейшей из всех когда-либо живших на свете женщин.

Невероятная красота Елены не могла не смущать умы и сердца смертных. Еще до того, как она вступила в пору девичества, стало понятно, каких неописуемых бед натворит ее облик. Прибывшие в Спарту по государственным делам царь греческого племени лапифов Пирифой и его лучший друг афинский царь Тезей заметили Елену, когда она танцевала в храме Артемиды Орфии (археологи считают, что руины именно этого храма, скорее всего, обнаружены в Менелайоне). Хотя она была еще совсем ребенком, оба немедленно возжелали обладать ею. Поддавшись внезапному чувству, Пирифой с Тезеем похитили Елену, после чего отчаянно бежали со своей пленницей через весь Пелопоннес от преследовавшей их погони.

Добравшись до безопасного места в Аргосе, гнусные похитители доверили жребию решить, кому из них достанется Елена. Длинную соломинку посчастливилось вытянуть Тезею, а Пирифой объявил, что тогда ему тоже полагается какая-нибудь дочь Зевса. И тут же они решили, что если Елена отходит Тезею, то Пирифой силой возьмет Персефону, дочь Зевса от богини плодородия Деметры. Правда, Персефона приходилась супругой богу подземного мира Аиду, но, похоже, двоих товарищей совсем не смущали сопряженные с их гадким предприятием опасности. Сказано – сделано, и, спрятав Елену у своей матери в городке за пределами Афин, Тезей сопроводил друга в царство Аида, чтобы Пирифой привел в исполнение затеянное ими сумасбродство.

Пока Тезей помогал своему дорогому другу охотиться за Персефоной (что не кончилось добром), в Афины прибыли Кастор и Полидевк во главе спартанской армии. Сначала они очень вежливо попросили вернуть их сестру Елену, но, убедившись в тщетности учтивых просьб, братья стали терять терпение, а градус их требований накалялся чем дальше, тем сильнее. Дошло до того, что в ходе вспыхнувшей войны спартанцы разгромили Афины, а после в поисках своей царевны рыскали по всей Аттике, пока один умный человек по имени Академ не рассудил, что негоже целому царству терпеть такие муки ради того, чтобы защищать детонасильника, к тому же тогда отсутствующего. Он и подсказал спартанцам, где искать похищенную красавицу. (Именно по этой причине уже спустя века, во времена Пелопоннесской войны, когда спартанцы регулярно разоряли земли Аттики, они не трогали владений потомков Академа.)

Поскольку Тезей, как предполагалось, ввел Елену в статус женщины, по ее возвращении в Спарту тут же налетел рой поклонников, наперебой желавших взять красавицу в жены. По некотором размышлении Елена остановила свой выбор на микенском царевиче Менелае. По прошествии лет Тиндарей с Ледой ушли на покой и передали бразды правления Лаконикой Менелаю с Еленой, решив, что наступило их время. А затем из Трои явился Парис.

Очередное похищение Елены повлекло за собой знаменитую десятилетнюю осаду Трои, закончившуюся ее полным разрушением. Само по себе это военное предприятие – осада города – раскрыло последующим поколениям классических спартанцев ряд важных истин относительно их самих.

Во-первых, спартанский народ крайне чувствителен в вопросах чести. (Обратите внимание, что если спартанцы болезненно восприняли похищение Елены, то Геродот отозвался о нем в более спокойном и даже несколько равнодушном тоне: «Во всяком случае, мудрым является тот, кто не заботится о похищенных женщинах. Ясно ведь, что женщин не похитили бы, если бы те сами того не хотели»[3].)

Во-вторых, теперь спартанцы окончательно утвердились, что могут нападать на чем-либо им не угодившие народы, да притом еще и рассчитывать на победу. Наконец, повышенное внимание со стороны как богов, так и смертных к народу и делам Лаконики убедило спартанцев в том, что они не только заметны в общегреческих делах, но и играют решающую роль в улаживании такого рода вопросов. А значит, они великий народ, готовый применить любую меру насилия, какую сочтут достаточной, чтобы поквитаться со всяким, кто вздумает нанести им обиду. И конечно, остальная Греция позже решительно признает правоту этой характеристики спартанцев.

На протяжении двух поколений, последовавших за падением Трои, дела на мифическом Пелопоннесе шли обычным чередом. А именно: случилось несколько мелких, но безмерно ожесточенных войн, семейство Тиндарея и его потомков потрясали мудреные житейские драмы, достойные мыльных опер, а боги по своему обыкновению почем зря вмешивались в дела смертных. А потом, примерно в то время, которым археологи датируют конец бронзового века, на мифический Пелопоннес вторгся чужой народ с севера и захватил полуостров. Это вторжение с последующим завоеванием зафиксировано как археологической наукой, так и народными преданиями, хотя сами спартанцы в своих легендах ни за что на свете не признали бы такого унизительного факта, как завоевание Лаконики чужеземным племенем, даже если – и особенно если – последующие поколения спартанцев и правда были его потомками.

Какое там! В своих легендах спартанцы по-прежнему называли себя потомками Зевса и Тайгеты, народом Елены. Разве что власть над ними прибрали к рукам правнуки Геракла. Но Геракл, следует вспомнить, имел законное право претендовать на царский престол Спарты. Его сыновья (довольно-таки многочисленные) были изгнаны на север, где и прозябали до тех пор, пока еще более многочисленный «третий плод» – то есть третье поколение Гераклидов – не вернулся на Пелопоннес потребовать свое законное наследство, как некогда и прорицал Дельфийский оракул.

Таким образом, новые правители Пелопоннеса были никакими не чужеземными завоевателями, а вовсе даже его родными сынами, поскольку их предок (прадед) Геркулес происходил из Ахайи, а это совсем рядом с Микенами. Вот почему, когда однажды – уже в классическую эпоху – царя Спарты попросили из афинского храма по причине его принадлежности к дорийцам, он учтиво возразил жрице: «Нет, милостивая госпожа, я вовсе даже ахеец». (Именно что учтиво, поскольку спартанские мужчины выгодно отличались от своих древнегреческих современников куда более почтительным обхождением с женщинами.) Различие между дорийцами и потомками Геракла любезно выдумали, чтобы угодить простым спартиатам, которые упорно называли себя одновременно и дорийцами, и потомками Тайгеты.

Среди Гераклидов на царский трон Лаконики претендовали двое – братья-близнецы Прокл и Еврисфен. А все потому, что их мать никак не могла вспомнить, кто из них появился на свет первым и, соответственно, унаследовал право на престол. Она обратилась к Дельфийскому оракулу за советом, кому из двоих садиться на трон, а тот отвечал, что править должны оба ее сына, чем создал прецедент диархии – совместного царствования двоих царей, – которая стала уникальной особенностью спартанской системы власти.

Соседняя Мессения отошла к другому потомку Геракла, Кресфонту, по жеребьевке – в прямом смысле, поскольку близнецы и Кресфонт устроили жребий, кому где царствовать. В целом Мессения считалась получше Лаконики, поскольку выгодно отличалась плодородностью земель, процветанием и населенностью. Трое соперничавших претендентов на престол этого богатого царства уговорились кинуть жребий щепками по принципу выбывания: щепки следовало бросить в вазу с водой и выигрывала та, что всплыла позже других. Щепки с нацарапанными на них именами Прокла и Еврисфена быстро показались на поверхности, и победа автоматически досталась Кресфонту. И лишь спустя время раскрылось, что результат был подтасован: хитрый Кресфонт смухлевал и вместо щепки бросил кусочек глины. Само собой, та в воде растворилась, и потому жребий Кресфонта не мог бы всплыть ни при каких условиях. (За свои прегрешения Кресфонт позже был убит неблагодарными мессенцами.)

Из этой неприглядной истории спартанцы сделали вывод, что Мессения по всему принадлежит лаконским царям, которых нагло обвели вокруг пальца и лишили законной собственности. Как народ, привыкший расплачиваться за обиды физической расправой, они полагали, что должны вернуть Мессению в руки «законных правителей» силой своего оружия. Что в конечном счете и сделали.

Глава 2. Спарта обретает себя

ВНЕШНИЙ МИР

Скорее всего, Спарта более всего заботилась о том, как бы половчее прибрать к рукам контроль над долиной Эврота, но попутно бросала хоть и опасливые, но алчные взгляды на тучные земли соседней густонаселенной Мессении. Однако и спартанцы, и мессенцы осознавали себя народами зарождавшейся новой страны – Эллады.

Как предполагает их самоназвание, греки (эллины) по-прежнему воспринимали себя народом, происходившим от Эллина, сына легендарного Девкалиона, который среди первых поселился на землях Греции после того, как их первоначальных обитателей смыло мифическим потопом. Но подобно тому как ландшафт после наводнения навсегда утрачивает свой прежний облик, Греция вышла из горнила «темных веков» в корне изменившейся, абсолютно непохожей на себя прежнюю. Канули в небытие когда-то могущественные центры власти, им на смену пришли новые политические образования. Первыми и главными среди них стали полисы, города-государства. (Это слову «полис» мы обязаны такими понятиями, как «политик» и «политес», то есть любезная манера обхождения в противовес деревенской неотесанности.)

В Греции бронзового века господствующими элементами политического ландшафта выступали царства, возникавшие вокруг относительно крупных городов, к числу которых, например, относились Микены. Цари властвовали над собственными государствами и над зависимыми от них правителями. Царь одного из этих древних царств, как мы видели на примере очевидных трений между Пелланой и Менелайоном, собственной волей решал, в каком городе располагаться его столице. Средоточием политической власти выступал верховный правитель, а не его местопребывание.

В новой Греции архаической эпохи положение вещей изменилось. Теперь центром власти стал полис, а без своего полиса правитель превращался не более чем в изгнанника, лишенного всяких притязаний. (К тому же правителями полисов чаще всего были не цари в прямом смысле этого термина. Полисы пробовали разные формы правления, в том числе олигархию богатой аристократии или единовластных правителей (тиранов), которые в целом походили на царей, но не обладали той легитимностью, какую дает унаследованная корона.)

Среди новых центров власти возвысились города-государства Афины и Коринф. Афины выросли в особенно крупный полис, объединив в единое политическое образование различные города и деревни Аттики в Западной Греции, – вспомним легенду о нашем знакомом царе-детопохитителе Тезее из времен мифического героического века. По соседству с Афинами располагалась Беотия, женщины которой на всю Грецию славились несказанной красотой, а мужчины, как сплетничали злые языки, – недалекостью ума. Главным городом Беотии были Фивы с их мощно укрепленным акрополем, еще со времен бронзового века остававшиеся могущественным центром власти. С запада к Аттике прилегал баснословно богатый город Коринф, обязанный своим процветанием тому, что располагался на узком перешейке – Истме, – соединяющем Пелопоннес с остальной Грецией. Имея такое стратегически выгодное географическое положение, Коринф наживался на морской торговле, позволяя волоком перетаскивать торговые суда через перешеек, а также на сухопутном сообщении в направлении север – юг.

Юго-восточнее Коринфа на территории полуострова Пелопоннес, посередине между гористой Аркадией и морским побережьем, простиралась издревле заселенная плодородная область Арголида. К югу от Микен и ближе к морю – в созвучии с естественной тягой греков наступившей эры к мореплаванию – возвысился новый главный город Арголиды – полис Аргос. На заре архаической эпохи он, вероятно, и был ведущим городом всего Пелопоннеса, а Спарта, тогда еще теснившаяся в долине Эврота, могла лишь завидовать его статусу. Слишком хорошо понимали спартанцы, что их собственный город относится к числу второразрядных, поскольку, даже расширив владения на весь бассейн Эврота, Спарта добилась лишь очень незначительного прироста населения. Дальнейшей экспансии на север препятствовал Аргос, так что, если Спарта желала вырваться из тесных пределов Лаконики, ей оставался только один путь – на запад, в Мессению.

Мессения в те времена еще не была полисом, хотя город с таким названием появится на этой земле позже, только в классическую эпоху. Мессенцы скорее представляли собой общность, которая у греков называлась этносом, иными словами, племенем. Однако в том древнегреческом смысле понятие «племя» не несло коннотаций безыскусного первобытного варварства, каким его отяготили последующие века. Напротив, этнос во многих отношениях представлял собой более сложное политическое образование, чем полис. Одного доминирующего города в этносе не существовало, а входившие в него государства объединялись в некое подобие конфедерации, которая при всей ожесточенности внутриполитических распрей перед лицом внешнего мира неизменно выступала единым фронтом. (Дорийцы и ахейцы тоже составляли этносы, и, хотя первые не слишком спешили объединяться, ахейцы в последующие годы создали федерацию, и притом весьма действенную.) Первые федерации возникли в Фессалии на севере от Пелопоннеса, в Этолии на северо-западе полуострова, в Аркадии и, конечно, в Мессении.

К северу от греческой части Балканского полуострова располагалось царство в общепринятом смысле – обширная территория, где вся власть принадлежала царю. Это была Македония, которая казалась грекам слишком отсталой и примитивной, чтобы считаться греческим государством, как ни возражали против такой нелестной оценки македонские цари.

Разумеется, в архаическую, а затем в классическую эпоху понятие «Греция» охватывало намного большее цивилизационное пространство, чем собственно материковая Греция. Самые значимые центры эллинистической цивилизации динамично развивались на негреческих заморских территориях – на Сицилии и Крите, в материковой Анатолии и на островах Эгейского архипелага. На острове Лесбос был основан город Митиле́на, где в дальнейшем родится один из знаменитейших поэтов-лириков Греции Алкей, – его непревзойденный талант затмит, пожалуй, разве что талант его согражданки Сапфо, которую Платон величал десятой музой. Обратим внимание, что Митилена была лишь одним из очагов блистательной культуры Восточной Греции, как собирательно называли греческие города Анатолии и Эгейского архипелага. Другие ионические города, Милет и Эфес, станут первопроходцами на пути к интеллектуальной революции V в. до н. э., чьи идеи, как известно, перехватят Афины в период всплеска открытий, которые заложат основы нашей современности.

Неудивительно, что Афины выдвинулись в разряд центров ионической культуры, поскольку тоже считались ионийским полисом. Согласно преданиям самих ионийцев, их первоначальной родиной был Пелопоннес. И кстати, древние греки тоже терялись в догадках о том, что же стало с народами, которых дорийцы вытеснили из Спарты и прочих мест, и решили для себя этот вопрос: уверовали, что вытесненные из родных мест дорийцами ионийцы хлынули на восток, на острова Эгейского моря и анатолийское побережье. Правда, в таком объяснении проглядывает некоторое упрощение, поскольку, по данным археологов, ряд ионических городов существовал еще в бронзовом веке. Тем не менее древние греки верили в свое объяснение, и оно приобрело чрезвычайную политическую важность, когда дорическая Спарта в конечном счете схлестнулась в военном противостоянии с ионическими Афинами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Синойкизм (греч. synoikismós, от synoikizö – «вместе заселяю») – в древних государствах процесс слияния нескольких самостоятельных поселений в единый полис. Прим. пер.

2

Thucydides. History of the Peloponnesian War 1, 10. Русский перевод цитаты по: Фукидид. История / пер. и прим. Г. А. Стратановского. Л.: Наука, 1981. 542 с.

3

Herodotus. History. Русский перевод цитаты по: Геродот. История в девяти книгах / пер. и прим. Г. А. Стратановского. Л.: Наука, 1972. 600 с.