Лемниската II

Мотоцикл входит в контролируемый low-side drift, заднее колесо срывается в занос, траектория смещается резко вниз и в сторону — на метр, а то и больше, за считанные мгновения. Пыль взрывается густой стеной, скрывая их силуэты, ещё миг — и мотоцикл уходит вбок и вперёд, на восток, где пуля, рассчитанная на прямолинейное движение, уже не может их настигнуть.

Она проходит мимо и летит дальше, через двести метров зелёного, цепляющего разум удушающего мрака, где на северо-восточной позиции Джек держит цель в ретике.

Удар рока безжалостным копьём разрезает грань мироздания. Бонк — невидимой тенью всё это время следовавший за Джеком, движимый непреодолимой силой, рождённой в его храбром сердце много лет назад у реки, принимает удар на себя.

Пуля врезалась в пса с тяжёлым, мокрым ударом, вошла чуть ниже шеи, в мощную грудь, разрывая мышцы и лёгкое, выходя сзади фонтаном крови и осколков кости.

Собака коротко, глухо хрипнула — звук, похожий на последний вздох старого воина. Тело его обмякло, тяжело осело на бок, придавив лапами землю, уже пропитанную кровью. Горячая алая струя хлестнула Джеку на лицо и руки, заливая оптику Nightforce багряным.

Бонк всё ещё был жив. Он повернул голову медленно, с усилием — и посмотрел уже последний раз в жизни на Джека своими тёмными, влажными глазами. В них не было боли, страха. Только бесконечная, абсолютная любовь.

Потом свет в них начал угасать — медленно, как закат над джунглями. Бонк ушёл тихо, положив тяжёлую голову на руку хозяина.

Джек не смог отвести взгляд. Вина, давно похороненная под слоями убийств, вырвалась наружу — жгучая, невыносимая. Зло, которое они сеяли десятилетиями, обрушилось на единственную чистую и абсолютно преданную ему чистую душу.

И в джунглях воцарилась тишина, что тяжелее любого выстрела…

Мрак Сердца.

Жара — живое, разумное, изменчивое начало, алхимик, плавящий воздух в золото, заставляющий реку испаряться, а джунгли задыхаться в ожидании надвигающегося дождя, — снаружи всё нарастала.

«Смотри же! Вот, кто скрывается во мраке твоего сердца. Узри же его и ужаснись.

Безмолвное и недвижимое. Истощённое до скелета существо, восседающее на каменном троне, вытесанном из собственной алчности и похоти, пребывающее в вековом сне своего невежества и безумия, в костлявых объятиях сжимающее золотой слиток, нежно и трепетно, будто живого ребёнка».

Мо приоткрывает глаза и видит, что стоит не в храме, не в лесу, не в своей комнате — а в огромном зале, где воздух становится всё гуще, словно смола, с запахом горелого золота.

Трон возвышается посреди зала. Дремлющий страж из её видения по-прежнему неподвижен.

Веки его тяжелы и опущены. Силы его испиты изнутри.

Вальсирующий глянец сокрушённых иллюзий, разбивающий сверкающие лепестки нетронутого бытия.

В костлявых руках существо держало уже не слиток, а живое бьющееся сердце, ещё тёплое.

Она хотела крикнуть, но голоса не было.

Хотела отступить — ноги не слушались.

Зал начал дрожать. Сначала тихо, как предгрозовое гудение, потом всё громче, будто само небо решило обрушиться к её ногам.

Видение начало рассыпаться на осколки — вначале медленно, дрожа сотней паучьих лапок в сумеречном тумане. Завертелось дугой, взмывая калейдоскопом сменяемых друг друга символов, кадров, узоров.

Заискрилось неистовым пламенем памяти — господин Мо, Сом, Рик — образ за образом сами собой вспыхивали, восставали в её памяти. Проступали прожитыми видениями, пока наконец голос не прорвался сквозь мглистую пелену охватившего её разум надвигающегося ужаса:

— Госпожа Мо, прибыл первый гость.

— Хорошо, — леденящим душу голосом произнесла она.

Госпожа Мо оглядела огромную комнату, где не было ни одного окна, только четыре тусклых фонаря в углах, будто кто-то вырвал из ночи горящие сердца и забрал с собой их огонь.

Пол — словно угасающая память, отбрасывал скупые костяные блики, застывшие гримасой в вечности. Каждый шаг — медленный, шуршащий — приближал её к центральному стулу, венчавшему сакральную шаткону.

Лики атавистических драконов были повернуты хищным оскалом в сторону госпожи Мо.