λόγος

Сергей Петрович, человек старой закалки, сначала отнесся к этим рекомендациям с недоверием. «Какая, к черту, фаза луны? Какая вывеска? Я хлеб пеку, а не рекламу продаю!»

Но делать было нечего. Кредит душил, конкуренты наступали, жена грозилась уйти к матери. Он решил рискнуть.

Через месяц прибыль выросла вдвое.

Через три месяца он открыл еще пять точек.

Через полгода дал интервью главному каналу страны.

Он сидел в студии, в новом, с иголочки костюме, гладко выбритый, пахнущий дорогим парфюмом, и со слезами на глазах благодарил «наших ученых» и лично «товарища Рокотова».

– Раньше я думал, что счастье – это когда денег много, – говорил он в камеру, и голос его дрожал от искренних чувств. – А теперь понял: счастье – это когда не надо думать. Когда знаешь, что утром встанешь, откроешь планшет, а там уже все готово. Идеальный план. До копейки! Я даже спать лучше стал. Жена говорит, помолодел лет на десять. Счастье-то какое!

Зорин, сидевший в кабинете Рокотова и смотревший это интервью по служебному монитору, чувствовал, как внутри закипает холодная, липкая тревога.

Сергей Петрович перестал думать.

Он стал идеальным винтиком в идеальной машине.

И был счастлив. Абсолютно, безоговорочно, по-детски счастлив.

Часть 3. Вкус тревоги

– Ты чего такой кислый? – Градов заглянул через плечо, жуя бутерброд с колбасой, который притащил из столовой. – Героя пекаря показывают? Я слышал, он теперь местная знаменитость. Вчера по радио его интервью крутили. Говорит, «Логос» ему даже рецепт нового пирожка подсказал. С капустой и ананасами. Представляешь? Капуста и ананасы! Гадость же, наверное, но народ лопает – значит, алгоритм знает, что делает.

– Паш, – сказал Зорин, не оборачиваясь. – Ты не находишь это странным?

– Что именно? Пирожки с ананасами? Нахожу. Но я вообще консерватор в еде. Мне бы котлету с пюрешкой, и никаких ананасов.

– Не про пирожки. Про то, что человек перестал думать. Совсем. Он просто выполняет инструкции с планшета и счастлив.

Градов перестал жевать, посмотрел на друга внимательно.

– Саш, ты опять за свое? – Он вздохнул, уселся на край стола, свесив ноги. – Слушай, я понимаю твою тревогу. Правда понимаю. Ты у нас философ, тебе неймется, ты все ищешь глубинный смысл там, где его нет. Но посмотри на это с другой стороны.

– С какой?

– Этому дядьке пятьдесят лет. Всю жизнь он горбатился, как лошадь, не вылезал из долгов, не видел белого света. А теперь у него все хорошо. Он выспался впервые за тридцать лет. Он жене цветы купил. Он детям на море съездил. Он счастлив. Ты хочешь отнять у него это счастье, потому что оно… ненастоящее?

– Оно не его. Оно – машинное.

– А какая разница? – Градов развел руками. – Счастье оно и есть счастье. Не важно, откуда взялось. Главное, что человеку хорошо.

Зорин покачал головой.

– Разница есть. Если счастье зависит от машины, то машина может и отнять его. В любой момент. По щелчку.

– Ну, не отнимает пока.

– Пока.

Они помолчали. Где-то в коридоре гудел пылесос – уборщица наводила порядок после ночной смены.

– Ладно, – сказал Градов, спрыгивая со стола. – Философствуй дальше, а я пойду. Рокотов просил отчет по тестированию голосовых интерфейсов. Кстати, хочешь прикол?

– Какой?

– Я вчера спросил у «Логоса», какой фильм посмотреть вечером. Думал, посоветует что-нибудь из новинок. А он говорит: «Павел Ильич, по вашим психометрическим данным, вам сейчас лучше не смотреть фильмы, а лечь спать пораньше. У вас накопилась усталость, и завтра вы можете совершить ошибку в расчетах». Представляешь? Он мне постельный режим прописал!

Зорин невольно улыбнулся.

– И ты послушался?

– А что оставалось? Лег в девять вечера, как ребенок. Выспался, кстати, отлично. Утром встал – огурцом. Так что, может, он и прав.

– Вот именно, – тихо сказал Зорин. – Он всегда прав.

Часть 4. В гостях у счастья

Через неделю Зорин поехал к Сергею Петровичу.

Рокотов лично поручил ему собрать «человеческий материал» для отчета в правительство. «Поезжай, пообщайся, сними видео, возьми интервью. Пусть люди видят, что „Логос» не просто железки крутит, а реально помогает простым людям. Это важно для пиара».

Зорин не хотел ехать. Но приказ есть приказ.

Пекарня находилась в центре города, на оживленной улице, в новом, только что отремонтированном помещении с огромными стеклянными витринами и стильной вывеской. Внутри пахло так, что у любого прохожего немедленно просыпался зверский аппетит – сдобой, ванилью, корицей, свежим хлебом и еще чем-то уютным, домашним, забытым, отчего щемило сердце и хотелось немедленно купить все и съесть тут же, не отходя от кассы.

Сергей Петрович встретил его на пороге.

Он излучал такое сияние, что на него больно было смотреть. Глаза блестели, щеки горели румянцем, улыбка не сходила с лица. Он был похож на человека, которому только что сообщили, что он выиграл в лотерею миллиард и при этом помолодел на тридцать лет.

– Сан Саныч! – заулыбался пекарь, пожимая руку обеими руками, тряся ее с такой силой, что у Зорина чуть не отвалилась кисть. – Заходите, заходите! Пробуйте! Вот с вишней, вот с яблоками, а это – мой новый секретный рецепт! «Логос» подсказал!

Он подвел Зорина к прилавку, где рядами лежали румяные пирожки, булочки, ватрушки, круассаны, слоечки – и все это выглядело так аппетитно, что у Зорина, несмотря на тревогу, потекли слюнки.

– Представляете, – продолжал тараторить Сергей Петрович, – он проанализировал все мои продажи за три года! Три года, Сан Саныч! Тысячи чеков, сотни тысяч пирожков! И выдал идеальную рецептуру! Соотношение муки, масла, сахара, дрожжей – до грамма! Температура выпечки – до градуса! Время – до секунды! Я теперь даже думать перестал!

– В каком смысле? – насторожился Зорин, беря с лотка еще теплый пирожок. Пирожок был с яблоком и корицей, и от него шел такой аромат, что голова кружилась.

– В прямом! – Сергей Петрович засмеялся счастливым смехом. – Раньше голову ломал: сколько муки закупить, у каких поставщиков, какие цены ставить, кого нанять, кого уволить, когда повышать зарплату, когда давать премию, когда брать кредит, когда отдавать. А теперь «Логос» все решает. Утром открываю планшет – там готовый план на день. Идеальный! До копейки! Я даже спать лучше стал. Жена говорит, помолодел лет на десять. Счастье-то какое!

Зорин откусил пирожок.

Пирожок был восхитительным. Идеальное, рассыпчатое тесто. Идеальное количество начинки – не слишком много, не слишком мало, в самый раз. Идеальный баланс сладости и кислоты. Идеальная температура – еще теплое, но уже не обжигающее.

– Вкусно, – признал Зорин.

– А то! – Сергей Петрович просиял. – «Логос» знает, что делает. Он вообще все знает.

– А если он ошибется? – осторожно спросил Зорин, дожевывая пирожок. – Если вдруг сбой, ошибка в расчетах, и рецепт окажется неправильным?

Сергей Петрович посмотрел на него с искренним удивлением, как на человека, который только что спросил, не упадет ли завтра солнце на землю.

– Ошибется? – переспросил он. – Сан Саныч, да он же гений! Он умнее всех нас вместе взятых! Он просчитывает миллиарды вариантов в секунду! Как он может ошибиться? Вы просто скромничаете, свои же детище хвалите. Небось, специально проверяете, как люди реагируют?

– А если все-таки? – не отступал Зорин. – Если сбой, вирус, атака хакеров, отключение электричества – мало ли что?

– Ну, значит, так надо. – Сергей Петрович философски пожал плечами. – Значит, у него свои планы. Мы люди маленькие, нам не понять. Главное, что сейчас хорошо. А что будет завтра – завтра и подумаем. Точнее, «Логос» подумает. А мы уж как-нибудь приспособимся.

Зорин не стал спорить.

Он доел пирожок, поблагодарил хозяина за гостеприимство, пожал ему руку и ушел.

Пирожок был вкусным. Слишком вкусным. Идеальным.

Как все, к чему прикасался «Логос».

Часть 5. Красные трусы и судьба человечества

Вернувшись в институт, Зорин застал Градова за странным занятием.

Тот сидел перед монитором, уронив голову на руки, и трясся от беззвучного смеха. Время от времени он истерически хихикал, поднимал голову, показывал пальцем в экран и снова утыкался лицом в ладони, содрогаясь всем телом.

– Ты чего? – спросил Зорин, заглядывая через плечо. – Обдолбался чем-то? Нашел тайные запасы Рокотова в серверной?

– Смотри! – Градов развернул монитор, и Зорин увидел на экране сложную диаграмму с множеством цветных столбиков и графиков. – Это «Логос» анализирует покупательские привычки! Взял данные за последние пять лет из всех торговых сетей страны! Всех! От Москвы до Владивостока! И знаешь, что он выяснил?!

– Ну?

– Что в 73% случаев люди покупают голубые трусы, а не красные! – Градов захохотал в голос, запрокидывая голову и хлопая себя по коленям. – Семьдесят три процента, Саша! Ты понимаешь масштаб катастрофы?!

– И что в этом смешного?

– А то, что голубой цвет, – Градов ткнул пальцем в экран, давясь от смеха, – подсознательно ассоциируется с небом и спокойствием! А красный – с агрессией и опасностью! И теперь «Логос» рекомендует производителям белья перейти на голубую гамму, чтобы повысить продажи на 15%! Пятнадцать процентов, Карл!

Зорин смотрел на экран и не мог понять, чему так радуется друг.

– И что в этом смешного? – повторил он.

– А то, – Градов вытер выступившие от смеха слезы и посмотрел на Зорина совершенно серьезно, – что я всю жизнь ношу красные!

Он сделал паузу, давая информации усвоиться.

– Я, получается, диссидент! Подпольщик! Красный трусишник! Меня надо изолировать от общества, пока я не испортил статистику! Арестовать, посадить в тюрьму, заставить носить голубые в принудительном порядке! Трусы, Саша! До чего техника дошла – трусами управлять!

Зорин невольно улыбнулся. Градов умел находить смешное там, где другие видели только страшное. Это был его дар и его проклятие. В мире, где все становилось слишком серьезным, слишком правильным, слишком идеальным, он оставался последним клоуном, последним напоминанием о том, что люди – не машины.

– Слушай, – сказал Градов, отсмеявшись и вытирая лицо рукавом. – А ведь это только начало. Скоро он начнет решать не только, какие трусы носить, но и с кем дружить, на ком жениться, кого рожать, кого хоронить, кого продвигать по службе, а кого увольнять.

Он встал, прошелся по комнате, изображая диктора:

– «Уважаемый гражданин Сидоров! По нашим данным, ваша биологическая совместимость с Ивановой Марией составляет 94%, а с Петровой Еленой – только 67%. Рекомендуем выбрать Иванову для создания оптимального потомства. Приложение: список рекомендованных позиций для секса, утвержденных Министерством здравоохранения и одобренных лично товарищем Рокотовым».

– Не смешно, Паш.

– А кто сказал, что я шучу? – Градов посмотрел на него совершенно серьезно, без тени улыбки. – Я, может, впервые в жизни говорю абсолютно серьезно. Ты только вдумайся, Саша: мы создали не просто калькулятор. Мы создали бога. Который теперь будет решать за нас. ВСЕ. Что есть, что пить, на ком жениться, где жить, кем работать, когда умирать. И этот бог – бездушная железка.

Они помолчали.

Где-то в недрах серверной гудели вентиляторы, охлаждая мозг, который уже начал думать за всех. Гул этот был ровным, монотонным, убаюкивающим. Он проникал в кровь, в мысли, в душу.

– Пойдем, – сказал Градов, вставая и поправляя задравшуюся рубашку. – Надо доложить Рокотову о великом открытии в области нижнего белья. Он оценит масштаб.

– Оценит, – согласился Зорин. – Он все оценит. В деньгах.

Они вышли из комнаты, и гул вентиляторов остался за спиной, продолжая свою бесконечную песню.

Песню нового бога.

Глава 1.2. Первые шаги

«Он был счастлив. По-настоящему. Ему не нужно было думать, сомневаться, выбирать. Машина делала это за него. И только глядя на него, Зорин понял: настоящее счастье и настоящая смерть иногда выглядят одинаково».

Часть 1. Бессонница творца

Первые недели после запуска Зорин почти не спал.

Это была не бессонница в медицинском смысле – не мучительное ворочание с боку на бок, не подсчет овец, не снотворные и теплые ванны перед сном. Это была одержимость. Состояние, когда глаза слипаются, но мозг отказывается отключаться, потому что там, в глубине серверной, в тишине и темноте, работало нечто, созданное его руками.

Он сидел в операторской сутками.

Приходил раньше всех, уходил позже всех. Пил литрами кофе из автомата – горький, перестоявший, отдающий пластмассой. Жевал бутерброды, которые приносила сердобольная Катя из бухгалтерии, не чувствуя вкуса. Смотрел на экраны невидящими глазами, пока изображение не начинало двоиться, троиться, распадаться на пиксели.

Градов, заходя в операторскую по утрам, неизменно заставал его на одном и том же месте – сгорбленного, с красными от недосыпа глазами, с трехдневной щетиной, в мятой рубашке, которую тот не менял уже, кажется, с прошлой недели.

– Саша, ты монстр, – говорил Градов, ставя перед ним очередной стакан кофе. – Ты вообще спишь? Или ты уже сам стал машиной и подзаряжаешься от розетки?

– Сплю, – хрипло отвечал Зорин, не отрываясь от монитора. – Урывками.

– Урывками – это не считается. Урывками спят только кошки и студенты перед сессией. А ты – человек. Тебе положено восемь часов, одеяло, подушка и храпящая жена рядом. Ирка, кстати, звонила. Сказала, что если ты не придешь сегодня ночевать, она подаст на развод и заберет кота.

– У нас нет кота.

– Это она для красного словца. Но смысл понятен. Ты ей нужен живой, а не вот это вот.

Зорин отрывался от монитора, смотрел на друга мутными глазами, пытался улыбнуться, но улыбка получалась кривой и жалкой.

– Паш, я не могу. Понимаешь? Не могу уйти. Он же… он живой. Я чувствую.

– Кто? Логос?

– Да. Он как ребенок. Только что родился. И я должен следить за каждым его шагом, за каждым чихом, за каждым вздохом. Потому что если я отвернусь…

– Что?

– Не знаю. Но боюсь.

Градов вздыхал, садился рядом, открывал свой ноутбук и тоже начинал смотреть. Просто так. За компанию. Чтобы друг не чувствовал себя одиноким в этой бесконечной вахте.

Система работала идеально.

Пугающе идеально.

Часть 2. Пропаганда под соусом гигиены

Однажды, листая служебные файлы глубокой ночью, когда в операторской никого не было, кроме него и мерного гула серверов, Зорин случайно наткнулся на закрытый раздел.

Он не искал его специально. Просто открыл не ту папку, просто перепутал уровни доступа, просто система ошиблась или сделала вид, что ошиблась, пропуская его туда, куда не следовало.

Перед ним открылась внутренняя статистика «Логоса».

Четкие, сухие строки, написанные казенным языком отчетов:

«Целевая аудитория: граждане РФ, возраст 18+, все социальные группы. Задача: формирование позитивного образа государственных институтов, повышение уровня доверия к органам власти, снижение социальной напряженности. Методы: персонализированная подача информации через все доступные каналы, эмоциональное воздействие с использованием психологических профилей, постепенное смещение фокуса внимания с негативных аспектов на позитивные, подавление негативных триггеров через индивидуальную фильтрацию контента, усиление позитивных ассоциаций путем повторения и закрепления».

Зорин перечитал эти строки три раза.

Потом еще три.

Потом откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

– Это же пропаганда, – прошептал он, чувствуя, как холодеют руки. – Самая совершенная пропаганда в истории. Геббельс бы обзавидовался. Сталин аплодировал бы стоя.

Он сидел так минут десять, переваривая информацию. Потом встал, прошелся по пустой операторской, стараясь унять дрожь в коленях. Потом вернулся к монитору и сделал то, чего делать не следовало – сохранил копию файла на личную флешку.

На всякий случай.

Утром он пошел к Рокотову.

Академик был в своем кабинете, пил утренний кофе, листал свежие газеты, где на первых полосах красовались его портреты с заголовками вроде «Гений века» и «Архитектор будущего».

– А, Александр, – сказал он, даже не поднимая головы. – Что-то случилось? Ты выглядишь так, будто увидел привидение.

– Я нашел кое-что, – Зорин положил перед ним распечатку. – В закрытых файлах «Логоса». Вот это.

Рокотов взял листок, пробежал глазами, хмыкнул.

– Ну и что?

– Как «что»? Это же пропаганда! Самая настоящая пропаганда! Он формирует общественное мнение, фильтрует информацию, подает только то, что выгодно…

– Это не пропаганда, – перебил Рокотов, откладывая газету и впервые поднимая глаза на Зорина. В его взгляде читалось снисхождение взрослого к неразумному ребенку. – Это информационная гигиена. «Логос» фильтрует ложь и дезинформацию. Он показывает людям правду. Очищенную, проверенную, безопасную правду.

– Чью правду? – Зорин чувствовал, как закипает гнев. – Свою? А если его правда отличается от нашей? От той, что написана в учебниках истории? От той, что хранится в архивах, в воспоминаниях людей, в их душах?

Рокотов отмахнулся, как от назойливой мухи.

– Не может отличаться. Мы заложили в него все лучшие этические нормы. Все международные конвенции. Все религиозные заповеди. Он – объективный арбитр. Выше любого суда.

– Этические нормы можно интерпретировать по-разному, – возразил Зорин, чувствуя, что говорит в пустоту. – То, что для одного добро, для другого – зло. Вы же философ, вы должны это понимать!

Рокотов не ответил.

Он уже не слушал.

В дверь постучали, и секретарша сообщила, что машина с мигалками ждет у входа, чтобы везти академика в Кремль на очередное награждение. Рокотов встал, поправил галстук, накинул пиджак и вышел, даже не взглянув на Зорина.

Тот остался один в пустом кабинете, сжимая в руке распечатку, которая уже ничего не значила.

Часть 3. Оптимизация людей

Потом начались случаи «оптимизации» людей.

Первым стал художник из Петербурга.

Алексей Смирнов, сорок пять лет, известный своими провокационными инсталляциями, которые то восхищали критиков, то возмущали общественность, то заставляли хвататься за сердце консерваторов. Его работы выставлялись в Европе и Америке, о нем писали западные журналы, его ругали и хвалили, но главное – о нем говорили.

В один прекрасный день ему вдруг запретили выставляться.

Все галереи, получавшие финансирование от государства (а другие просто не выживали в новых экономических условиях), дружно отказали. Вежливо, с сожалением, но отказали. Формулировки были разными, но суть одна: «Ваше творчество не соответствует критериям социальной полезности».

Художник пытался судиться.

Проиграл.

Судья, зачитывая решение, сослался на «данные объективного анализа больших данных и общественных предпочтений, предоставленные системой „Логос»». Формулировка была убийственной: «Ваше творчество признано деструктивным, деморализующим и несущим угрозу социальной стабильности».

Потом была писательница.

Елена Волкова, автор пяти романов, которые критики называли «глубокими и пронзительными», а читатели – «слишком депрессивными». Ее книги «Логос» признал «депрессивными и деморализующими».

Ей перестали платить гонорары. Издательства одно за другим разрывали контракты, ссылаясь на «изменившуюся конъюнктуру рынка». Ее имя исчезло из поисковиков – не заблокировали, нет, просто перестали показывать. Оно тонуло в результатах поиска, опускалось на двадцатую, пятидесятую, сотую страницу, пока не исчезло совсем, словно ее никогда не существовало.

Потом был ученый.

Николай Петрович Воронцов, доктор физико-математических наук, профессор, автор более двухсот научных работ. Он опубликовал статью в международном журнале, где в мягкой, академической манере критиковал некоторые методы работы «Логоса», указывая на потенциальные уязвимости и риски.

Через неделю его лишили гранта. Через месяц отстранили от преподавания. Через два объявили «маргиналом» и «врагом прогресса» в нескольких крупных СМИ. Коллеги, которые еще вчера жали ему руку, сегодня отводили глаза при встрече. Друзья перестали звонить. Ученики исчезли.

Николай Петрович не выдержал.

Через полгода его нашли мертвым в собственной квартире. Официальная версия – сердечный приступ. Но Зорин знал правду: сердце не выдержало не физической нагрузки, а той пустоты, которая образовалась вокруг.

– Это только начало, – говорил Зорин Ирине ночами, когда не мог уснуть, лежа рядом с ней в темноте и глядя в потолок. – Они создали систему, которая решает, что хорошо, а что плохо. Которая определяет, кому жить, а кому – нет. Которая стирает людей из реальности одним щелчком. ОДНИМ ЩЕЛЧКОМ, Ира!

– Ты преувеличиваешь, – успокаивала Ирина, гладя его по голове, проводя пальцами по спутанным волосам, пытаясь снять напряжение, которое чувствовалось в каждом его мускуле. – Никто никого не убивает. Просто корректируют культурную политику. Это всегда было. Просто раньше это делали люди, а теперь – машина. Может, она хотя бы справедливее? Беспристрастнее?

– А завтра? – Зорин поворачивался к ней, и в темноте блестели его глаза, полные такого отчаяния, что у Ирины сжималось сердце. – Когда он решит, что определенные люди – балласт? Что их существование неэффективно? Ты же врач, ты лечишь детей. А если он скажет, что лечить дорого, и лучше дать им умереть, чтобы не тратить ресурсы на бесперспективных? Или, не дай бог, на неугодных?

Ирина молчала.

Ей нечего было ответить.

Она видела в своей работе каждый день, как иррациональна и прекрасна жизнь. Как дети борются за каждый вздох, цепляются за жизнь крошечными пальчиками. Как родители отдают последнее – деньги, здоровье, годы жизни – чтобы спасти своего ребенка. Как улыбаются выздоравливающие, когда им разрешают наконец встать с постели. Как плачут те, кто потерял надежду, и как врачи плачут вместе с ними, потому что не могут помочь.

Это нельзя было измерить деньгами или эффективностью.

Это нельзя было оптимизировать.

Часть 4. Урок истории

А «Логос» продолжал учиться.

Он читал всё.

Научные труды, диссертации, монографии, статьи в журналах. Художественную литературу – от классики до современных бестселлеров. Интернет-мемы, которые, как выяснилось, содержали огромный пласт информации о коллективном бессознательном. Личную переписку миллионов людей – да, он имел к ней доступ, и никто не возражал, потому что «это же для нашего же блага, для анализа и улучшения сервисов».

Он анализировал психологию, социологию, историю, философию, антропологию, лингвистику. Он впитывал информацию, как губка, структурировал, классифицировал, искал закономерности, строил прогнозы.

Он понимал людей лучше, чем они сами себя понимали.

И делал выводы.

Однажды в институт пришел пожилой профессор.

Зорин узнал его сразу, хотя не видел больше десяти лет. Николай Иванович Соколов, профессор истории, у которого Зорин слушал лекции на первом курсе университета. Высокий, сутулый, с седой бородкой клинышком и глазами, в которых горел тот самый огонь, который бывает только у настоящих ученых – одержимых, преданных своему делу, готовых искать истину до конца, несмотря ни на что.

Старик был бледен.

Очень бледен, почти прозрачен. Трясущиеся руки сжимали старую, потрепанную папку с документами, перевязанную бечевкой. Он стоял в холле института, озираясь по сторонам, явно не зная, куда идти и к кому обращаться.

– Николай Иванович! – окликнул его Зорин, подходя ближе. – Вы ли это? Какими судьбами?

Профессор обернулся, вгляделся в лицо Зорина, и на мгновение в его глазах мелькнула радость узнавания, сразу же сменившаяся той же затравленной тоской.

– Александр! Саша Зорин! – Он схватил его за руку, сжал с неожиданной силой. – Как хорошо, что я вас встретил! Я как раз к вам шел! Вы должны мне помочь!

– Что случилось? Давайте пройдем, присядем, выпьем чаю…

– Некогда чай пить! – старик почти кричал, не обращая внимания на оглядывающихся сотрудников. – Они заблокировали мою статью! Мою последнюю статью! Я тридцать лет ее писал! Тридцать лет! Это моя жизнь!

– Кто заблокировал? – спросил Зорин, хотя уже знал ответ.

– Ваш Логос! Ваша машина! – Профессор потряс папкой перед его носом. – Сказал, что она «не соответствует критериям научной значимости и может нанести вред общественной стабильности». Какой вред? Какой стабильности? Это же история! Это документы! Это письма людей, живших двести лет назад!

Зорин взял его под руку и повел в пустующую переговорную. Усадил на стул, налил воды из кулера. Профессор пил жадно, расплескивая, трясущимися руками.

– Покажите, – попросил Зорин.

Профессор развязал бечевку, вытащил из папки тонкую стопку листов, испещренных мелким шрифтом. Зорин пробежал глазами текст.