Пепел и кровь

Снаружи всё было как обычно: гудки, голоса, скрежет шин, чей-то смех, шипение открывающихся дверей автобуса. Но сквозь это привычное городское месиво уже просачивалось другое чувство — как будто день треснул, и в щель начало заглядывать что-то чужое.

Я резко повернул ключ зажигания.

Двигатель кашлянул и завёлся. Из колонок после нажатия кнопки полился тихий джаз — нелепо спокойный, почти издевательский на фоне того, что творилось у меня внутри.

Я тронулся с места.

Город плыл мимо серыми кварталами, знакомыми светофорами, облупленными фасадами, шиномонтажами, магазинами с выцветшими вывесками и вечными маршрутами людей, у которых, в отличие от меня, возможно, ещё оставалась иллюзия, будто жизнь движется внятно и по правилам. Я вёл почти на автомате. Руки помнили дорогу лучше головы.

Минут через двадцать впереди показалось старое жёлтое здание моего участка — первый этаж панельного дома, где мне отвели крошечный кабинет для бумажной работы, мелких проверок и дел, которыми наверху никто не хотел заниматься лично. Во дворе, как всегда, кричали дети, на лавках сидели бабки, у подъезда курил местный слесарь в майке и с таким видом, будто именно он здесь и есть закон.

Я заглушил мотор и остался сидеть ещё с минуту.

Иногда мне казалось, что этот кабинет — единственное место, где я вообще существую. Не как сын, должник или расходный материал имперской машины, а просто как человек, которого оставили в покое. А иногда — что это камера, только с письменным столом вместо решётки.

Я поднялся к себе, открыл дверь и сразу почувствовал знакомый запах бумаги, пыли и перегретой проводки.

Кинул ключи на стол, опустился в кресло и наконец посмотрел на папку, которую всё это время держал под мышкой.

Кожа была дорогая, плотная, с тиснением — явно не под мой уровень. Не та вещь, которую ростовщик должен раздавать направо и налево клиентам с просрочкой.

Я нахмурился.

Развязал шнурки, раскрыл папку — и в первую секунду даже не понял, на что смотрю.

Сверху лежал лист с грифом: «Совершенно секретно. Объект “Гранит”»

Я замер.

Потом резко выпрямился и начал читать.

Доклад был коротким, сухим, составленным военным или человеком, который слишком давно работает с закрытыми материалами, чтобы удивляться хоть чему-то. Разведка аномальной зоны. Пустыня. Координаты. Ступенчатое сооружение размерами шестьдесят на шестьдесят метров. Аномальные магнитные колебания. Отказ компасов. Искажения радиосигнала. Локальные провалы памяти у свидетелей. Местные легенды о запретном месте.

Зиккурат.

Слово обожгло сознание.

Ниже шли фотографии.

Песок. Камень. Полузасыпанные ступени. Барельефы, больше похожие не на древность, а на следы какой-то слишком чужой геометрии. Потом — дверь. Массивная, тёмная, почти литая, покрытая узорами. И в центре — выемка сложной формы, явно предназначенная под ключ. Согласно историческим данным, здесь хранились древние артефакты. Даже по самым осторожным оценкам аналитика, исходя из истории объекта и предполагаемой редкости находок, речь могла идти о миллионах долларов.

Я почувствовал, как ладони становятся влажными.

Почему эта папка у меня?

Почему Артур отдал её мне?

Он что, действительно перепутал документы?

Нет. Такой человек не путает документы. Такие люди ошибаются только тогда, когда за ошибкой уже кто-то должен умереть.

Я перечитал первую страницу ещё раз.

Каждое слово пахло бедой.

Это были не просто чьи-то грязные схемы и не очередная боярская махинация с рудниками, землёй или оружием. Это был материал такого уровня, за который людей не увольняют и не сажают. За такое исчезают целыми семьями.

По спине побежал холод.

Я уже собирался схватить телефон и подумать, кому можно это показать, когда за окном что-то грохнуло.

Створка распахнулась с такой силой, будто в неё снаружи ударили ломом.

В кабинет ворвался ветер.

Не обычный сквозняк, а резкий, злой, ледяной — совершенно невозможный в этот душный летний день. Бумаги взлетели со стола, закружились в воздухе, стакан с карандашами опрокинулся, старый плакат на стене сорвало с кнопки.

Я вскочил, рванулся к окну и с трудом захлопнул раму.

Стекло дрожало под ладонями.

Несколько секунд я стоял, упершись в него лбом, пытаясь выровнять дыхание, а потом обернулся.

Пол был засыпан листами.

Чертыхнувшись, я опустился на корточки и начал собирать документы. Руки снова дрожали — то ли от злости, то ли уже от чего-то другого. Я поднимал лист за листом, сгребал их в стопку не разбирая и только когда подобрал последний, понял, что в кабинете стало слишком тихо.

На столе лежал бронзовый диск.

Я замер.

Минуту назад стол был пуст — если не считать бумаг, стакана и моего служебного хлама. Теперь посреди столешницы лежал круглый предмет размером с ладонь: тёмный, тяжёлый на вид, весь покрытый тонкой вязью узоров. Девять символов по кругу тускло отсвечивали зеленоватым, будто металл хранил в себе старый, почти умерший свет.

Я медленно подошёл ближе.

Диск был холодным.

Не прохладным, а именно холодным — как будто его только что достали из погреба.

— Что за…

Слова застряли в горле.

Разум тут же попытался выстроить спасительную ложь: выпал из папки, завалился под бумаги, я его просто не заметил. Да. Конечно. Именно так.

Я почти с яростью развернул фотографию двери из досье и бросил её рядом.

Пальцы онемели.

Выемка в центре каменной створки повторяла форму диска до последней линии.

Это был ключ.

Я поднял глаза к окну — и на мгновение увидел между домами, в узком просвете двора, две тёмно-красные точки.

Волчонок.

Он стоял в тени, неподвижный, как вырезанный из ночи силуэт, и смотрел прямо на меня.

Я моргнул — и он исчез.

Комната вдруг стала слишком тесной.

Я достал сигарету, прикурил с третьей попытки и жадно затянулся. Горький дым царапнул горло, но хотя бы вернул ощущение тела, веса, привычной грязной реальности.

Нужно было думать.

На самом деле всё уже было ясно.

Артур не мог позволить, чтобы такой документ ушёл на сторону. Его покровители — тем более. Если папка действительно попала ко мне случайно, то жить мне осталось недолго. А если не случайно, значит, я уже в чужой игре — и всё ещё хуже.

Я сел за стол, глядя то на фотографии, то на ключ.

В груди медленно поднималось страшное, ледяное понимание.

Мне некуда идти.

В канцелярию — нельзя.К сослуживцам — нельзя.Домой — тем более нельзя.

Если за мной придут, они придут сначала туда.

Я представил мать в нашей квартире — бледную, уставшую, пытающуюся улыбаться даже тогда, когда ей больно. Представил людей Артура у двери. И понял, что с этой минуты уже не имею права быть рядом с ней.

От этой мысли стало почти физически трудно дышать.

Я открыл ноутбук.

Экран загорелся тусклым прямоугольником в полумраке кабинета.

Билеты. Горящие рейсы. Заграница. Любое место, где можно исчезнуть хотя бы на несколько дней. Но взгляд всё равно возвращался к фотографиям зиккурата.

Ключ лежал рядом, тяжёлый, как чужая воля.

Если всё это правда, в пустыне может быть нечто настолько ценное, что это изменит всё. Не просто покроет долг. Не просто купит лечение. А вырвет меня из той ямы, в которой я уже почти захлебнулся.

Безумие. Чистое, самоубийственное безумие.

Но все остальные варианты вели к одному и тому же: меня найдут, раздавят и закопают так глубоко, что никто никогда не спросит, куда делся сержант Алексей Орлов.

Я замер. То ли усталость играла с сознанием, то ли после волчонка и странного ключа мозг уже сам искал знаки там, где их не было.

Я сжал переносицу. Хватит. Нужен был не смысл. Нужен был выход. Я нашёл рейс до Каира.

Почему именно туда, вопроса почти не возникло. Потому, что туда вела папка. Там был зиккурат. Там был шанс. И потому, что любая другая дорога сейчас вела лишь к медленной, предсказуемой гибели.

Палец завис над кнопкой оплаты.

Я сделал последнюю затяжку, вдавил окурок в переполненную пепельницу и несколько секунд просто смотрел на бронзовый диск.

Потом нажал.

С этого момента назад дороги уже не было.

Глава 2. «Песок и тени»

Первый шаг по трапу — и жара ударила мне в лицо, будто я не вышел из самолёта, а сунул голову в раскалённую печь.

Воздух здесь был другим. Не просто тёплым — густым, тяжёлым, вязким. Он пах жареным мясом, раскалённым металлом, пряностями, выхлопом, потом, пылью и чем-то ещё — чужим, терпким, словно сам город веками варился под этим солнцем в собственных запахах. Свет бил сверху так яростно, что хотелось опустить глаза и идти на ощупь.

Я остановился у подножия трапа, чувствуя, как рубашка уже липнет к спине.

Османская империя. Каир.

Я и раньше видел восточные города на открытках, в сводках, на старых архивных снимках, но всё это не имело ничего общего с тем, что встретило меня на самом деле. Здесь всё казалось чрезмерным: солнце — слишком ярким, улицы — слишком шумными, толпа — слишком живой, а я сам — слишком чужим.

«Ну вот ты и долетел, идиот», — подумал я, щурясь.

Обратной дороги уже не было. Даже если бы я в ту же минуту купил билет назад, на родине меня ждали не спасение и не ясность, а только вопросы, на которые я не мог ответить, и люди, которые не стали бы слушать объяснений.

У выхода из терминала ко мне почти сразу прилип таксист — молодой, загорелый, в выцветшей футболке с английской надписью и с улыбкой человека, который за день обрабатывает сотню таких растерянных иностранцев.

— Русский? — спросил он с ходу, прищурившись. — Вижу.

— По чему? — буркнул я.

Он развёл руками.

— По лицу. По походке. По тому, как смотришь вокруг, будто тебя сюда против воли притащили.

Я бы, наверное, огрызнулся, но сил не было.

— В отель, господин? Хороший отель. Чистый. С кондиционером. Девушки, музыка, бассейн…

— На рынок, — перебил я. — Сукран.

Он мгновенно перестроился.

— А-а. Для пустыни? Снаряжение? Сафари?

— Вроде того.

Он широко ухмыльнулся и махнул рукой в сторону машины.

— Тогда садись. И молись, чтобы тебе попался честный торговец. Тут это почти чудо.

Мы выехали в город.

Каир навалился на меня сразу, целиком. Улицы были переполнены машинами, повозками, автобусами, людьми, тележками, криками, музыкой, пылью и жаром. Над дорогой дрожало марево. Между серо-бежевых домов тянулись балконы, вывески, бельевые верёвки, пёстрые флаги и чёрные провода. Где-то ревел мотор, где-то тянули молитву, где-то торговались так яростно, будто от цены на финики зависела судьба династии.

Таксист говорил почти без остановки.

— Днём в пустыне сдохнешь от жары, ночью — от холода. Воду бери с запасом. Нет, не так. С двойным запасом. И не верь никому, кто скажет, что знает короткий путь. Короткий путь в песках обычно ведёт либо к могиле, либо к очень дорогой ошибке. Я слушал вполуха, глядя в окно. Маршрут в голове был проработан несколько раз. Жаль оружие не удалось провести через границу.

Всё это казалось сном, в который меня загнала собственная глупость. Ещё вчера я сидел в своём сером кабинете — с долгами, больничными счетами и ростовщиком над душой. Сегодня ехал в машине посреди чужой империи, чтобы купить снаряжение и отправиться на поиски древнего зиккурата, о существовании которого, по всем законам нормального мира, я вообще не должен был узнать.

Пальцы сами собой сжали в кармане бронзовый диск.

Металл оставался холодным. Это почему-то успокаивало.

Рынок Сукран встретил меня таким гвалтом, будто весь город в один миг решил собраться в одном месте и перекричать сам себя. Под тентами и навесами теснились лавки, прилавки, клетки с птицей, горы тканей, корзины с фруктами, медные лампы, связки верёвок, ножи, обувь, дешёвые амулеты, сушёные травы и бог знает что ещё. Воздух был плотным от пыли, запаха жареного мяса, пота и пряностей.

Я шёл сквозь толпу, чувствуя себя кошельком на ножках.

Так, наверное, оно и было.

Стоило мне свернуть к ряду со снаряжением, как кто-то ловко толкнул меня в бок. Я машинально обернулся — и в ту же секунду заметил, как худой мальчишка с моим кошельком уже ныряет между палатками.

— Стоять! — рявкнул я и рванул за ним.

Он был быстрый, как крыса.

Я проскочил между двумя лавками, едва не врезался в клетку с курами, споткнулся о ящик с гранатами. Кто-то выругался мне вслед, кто-то засмеялся. Мальчишка мелькнул в узком проходе, юркнул в тень — и исчез.

Я вылетел следом, тяжело дыша, и увидел кошелёк на земле.

Деньги из наружного отделения пропали.

Карточки и документы остались.

Я поднял кошелёк, выругался и заставил себя выдохнуть.

Не смертельно. Основные деньги были спрятаны глубже. Но рынок сразу дал понять: здесь меня никто за руку водить не собирается.

Покупки заняли больше времени, чем я рассчитывал.

Вода, фонарь, складная лопата, нож, аптечка, плотный бедуинский плащ, верёвка, еда, запасные батареи, дешёвая палатка, бурдюк, компас — я брал всё, что могло хоть как-то увеличить мои шансы не сдохнуть в песках на второй день. Почти каждый торговец пытался меня обмануть. Почти каждый видел во мне не человека, а источник денег с очень ограниченным пониманием местных цен.

Я не спорил там, где не стоило, но и не позволял совсем уж откровенно себя обдирать. Деньги таяли с пугающей скоростью.

Мать всплывала в памяти снова и снова.

Каждая купюра в руке оборачивалась вопросом: а что, если я сейчас трачу её не на путь к спасению, а на собственную красивую смерть посреди песка?

— Ты ищешь дорогу не туда, куда обычно идут туристы.

Голос раздался справа, сухой, как треснувшая глина.

Я обернулся.

Передо мной стоял старик-бедуин с тёмной, выжженной солнцем кожей и резной тростью в руке. Лицо его было исполосовано морщинами так густо, словно пустыня годами чертила на нём свои карты. Но глаза оставались цепкими, живыми, слишком внимательными.

— С чего ты взял? — спросил я.

Он усмехнулся, обнажив жёлтые зубы.

— Потому что люди, которым нужен красивый закат и фото на верблюде, не покупают лопату, бурдюк, походный нож и столько воды, будто собираются уходить из мира, а не из города.

Я промолчал.

Старик чуть качнул тростью.

— Я знаю пустыню. Могу провести куда нужно. За тысячу фунтов в день.

— Дорого.

— Зато жив останешься.

Он сказал это просто, без нажима, но у меня всё равно неприятно кольнуло между лопаток. Я уже хотел отмахнуться и уйти, как заметил: его взгляд скользнул к моему карману.

Туда, где лежал ключ.

Старик заметил выражение моего лица и прищурился.

— Что у тебя там?

— Ничего.

— Покажи.

— Нет.

Он шагнул ближе.

От него пахло пылью, крепким кофе и старой шерстью.

— В пустыне есть вещи, которые лучше не трогать, чужеземец, — сказал он тише. — А есть вещи, после которых пустыня начинает смотреть в ответ.

Я почувствовал, как внутри поднимается раздражение.

То ли он пугал меня ради цены, то ли и правда что-то знал, — проверять не хотелось.

— Не твоё дело, — отрезал я и закинул покупки в сумку.

Старик ещё секунду смотрел на меня, потом усмехнулся так, будто услышал именно тот ответ, которого и ждал.

— Как скажешь.

Я ушёл, но его взгляд чувствовал ещё долго.

К вечеру жара стала мягче, однако город всё равно дышал огнём. Узкие улицы, по которым я брёл с сумкой, были залиты медным закатным светом. Из открытых дверей кафе тянуло кофе, жареным мясом и табаком. Где-то над головой лениво скрипел старый вентилятор, где-то торговец спорил с покупателем, где-то визжал ребёнок.

Я нашёл отель только с третьей попытки.

Первые два были либо слишком дорогими, либо настолько убогими, что я начинал прикидывать, не безопаснее ли спать прямо на крыше.

Третий назывался «Золотой скарабей». Вывеска была выцветшей, штукатурка на фасаде треснула, но окна хотя бы были целы.

За стойкой сидел бородатый хозяин с золотым зубом и взглядом человека, который никогда не забывает, сколько с кого можно взять.

— Для вас особая цена, господин, — сказал он, растягивая слова. — Всего пятьсот.

— Триста.

— Четыреста. И комната на третьем этаже. Там тише.

Я кивнул.

Торг здесь, похоже, был не частью торговли, а формой приветствия.

Комната оказалась крошечной. Кровать, узкий стол, облупленная тумбочка, вентилятор под потолком, который скрипел так, будто держался на честном слове. Но дверь запиралась, окно не выходило на шумную улицу, а матрас, на удивление, не напоминал мешок с камнями.

Этого было достаточно. Я разложил вещи на кровати и сел рядом. Сумка со снаряжением. Вода. Карта. Ключ.

Я достал бронзовый диск и некоторое время просто смотрел на него.

Чем дольше я всматривался в его узоры, тем меньше они казались декоративными. В них была какая-то внутренняя логика — слишком сложная для простой резьбы, слишком точная для случайного орнамента. Девять знаков. Как будто не украшение, а схема, язык или замок.

Если всё это не бред, если зиккурат существует, если внутри действительно спрятано что-то ценное…

Я оборвал мысль.

Нельзя было заранее делить добычу, которой ещё нет. Это верный способ не дойти даже до входа.

Завтра нужно купить верблюда. Уйти рано. Без проводника.

Последнее решение мне не нравилось, но брать кого-то с собой означало делиться местом, а значит — рисковать куда больше. Я уже и так слишком сильно высунулся.

Вентилятор монотонно скрипел над головой, отмеряя время до сна.

Я лёг, не раздеваясь полностью, и закрыл глаза.

Усталость навалилась сразу — тяжёлая, мутная. Но даже проваливаясь в сон, я чувствовал, что день ещё не закончился, а просто затаился за тонкой стеной. Так и оказалось.

Той же ночью, в дешёвом кафе в нескольких кварталах от отеля, старик-бедуин сидел за шатким столиком напротив молодого парня с острым лицом и дешёвыми кольцами на пальцах.

Над ними гудела лампа, облепленная мошкарой. Старый приёмник в углу хрипло бормотал о футболе. На соседнем столе остывал чай.

— Клянусь, я видел ключ, — прошипел старик. — Не просто побрякушку. Настоящий.

Парень недоверчиво сощурился.

— Снова сказки про проклятую гробницу?

— Не сказки. — Старик подался вперёд. — Если это тот самый знак, значит, дверь можно открыть.

Молодой постучал пальцами по столу.

— И что ты хочешь? Чтобы я полез за каким-то сумасшедшим русским в пески только потому, что старому Али привиделось золото?

Старик оскалился.

— Я хочу, чтобы мы проследили за ним. Если у него ключ то он пойдет к зиккурату. А там уже решим, сколько стоит его удача.

Парень несколько секунд молчал.

Потом усмехнулся без веселья.

— Ладно. Но если это пустышка, я брошу тебя в песке первым.

Старик рассмеялся тихо, почти беззвучно. На улице тем временем поднимался ночной ветер.

Утром меня разбудил звонок телефона. Я дёрнулся так резко, будто ожидал увидеть у кровати не аппарат, а дуло. На экране светилось имя: Артур. Несколько секунд я просто смотрел на него, чувствуя, как в животе разливается холод. Значит, заметил. Или ещё нет? Я ответил.

— Слушаю.

Голос у меня прозвучал хрипло.

— Здравствуй, Алексей, — сказал Артур почти дружелюбно. — До меня дошло, что ты покинул родину. Решил проветриться?

Я сел на кровати.

— Да. Нужно было сменить обстановку.

— Полезно, — согласился он. — Иногда человеку правда полезно уехать и всё обдумать. Когда вернёшься?

— Через неделю.

— Хорошо. Тогда по возвращении загляни в офис. И скажи: вопрос с новым займом ещё актуален?

Я заставил себя выдержать паузу ровно такой длины, чтобы не выглядеть слишком нервным.

— Пока думаю.

— Подумай, — мягко сказал он. — Это полезнее, чем принимать решения на эмоциях.

Связь оборвалась.

Я опустил телефон и несколько секунд сидел, глядя в пустоту.

Если Артур понял, что передал не ту папку, говорил бы иначе. Значит, пока не понял. Или понял, но решил не спугнуть. Второе было хуже.

Я встал, умылся холодной водой, разложил карту и ещё раз проверил маршрут.

До нужной точки — примерно сто двадцать километров. Много. Слишком много для человека, который ни разу не ходил в глубокую пустыню в одиночку. Но выбора всё равно не было.

Верблюдицу я купил на окраине рынка у старика с лицом, похожим на пересушенный пергамент.

Тот долго хвалил своё животное, уверял, что оно смирное, выносливое и переживёт даже конец света. Потом хрипло смеялся над моим акцентом и в конце концов сошёлся на цене, от которой мне захотелось сесть прямо в пыль и пересчитать оставшиеся деньги ещё раз.

— Назови её хорошо, — посоветовал он, передавая поводья. — Верблюды любят, когда их зовут как людей. Тогда дольше терпят чужую глупость.

Я посмотрел на самку — рыжеватую, высокую, с усталыми умными глазами.

— Надя, — сказал я.

Старик поднял бровь.

— Это имя женщины?

— Да.

— Значит, верблюдица будет злопамятной.

Я фыркнул.

Он вдруг посерьёзнел, сунул мне в ладонь маленький амулет, обмотанный грязной ниткой.

— Держи. От дурного глаза.

— Бесплатно?

— Иногда дешевле отдать талисман, чем потом слушать, как духи жалуются на нового покойника.

Я не стал спорить и убрал амулет в карман. Через час город остался за спиной.

Последние дома, последние дороги, последние следы привычного мира растворились в мареве. Впереди лежали пески — огромные, молчаливые, будто им было всё равно, сколько людей они уже пережили и сколько ещё переживут.

Жар снова усиливался.

Надя шла неторопливо, мерно покачиваясь, и с каждым её шагом я всё яснее понимал, что действительно вышел за край той жизни, к которой привык.

Первые часы дорога даже казалась терпимой. Потом солнце поднялось выше.

Воздух задрожал. Песок ослепительно светился. Горизонт поплыл. Мне несколько раз мерещились далёкие фигуры, но они исчезали, стоило всмотреться внимательнее. Губы потрескались, рубашка прилипла к телу, вода в бурдюке нагрелась так, будто её держали над огнём.

К вечеру я был выжат почти до дна. Лагерь пришлось разбивать у низкого каменистого выступа, который хотя бы немного прикрывал от ветра. Я поставил палатку, проверил снаряжение, привязал Надю и сел на песок с картой в руках.

Прошёл меньше, чем рассчитывал. Пустыня сразу показала мне цену самоуверенности. Ночью похолодало резко и зло.

После дневного пекла холод ощущался почти нереальным. Ветер шёл между камнями с тоскливым, тянущим воем, и в этом звуке чудилось что-то слишком старое, словно пески шептались между собой на языке, которому не одна тысяча лет.

Я уже собирался нырнуть в палатку, когда заметил его. Волчонок сидел в десяти шагах. Чёрный, маленький, неподвижный.

Лунный свет серебрил песок вокруг него, но сам он будто не отражал света вообще — только впитывал его. Красные глаза горели ровно и спокойно.

Я медленно выпрямился.

— Опять ты, — сказал я тихо.

Волчонок не шелохнулся. Потом так же бесшумно поднялся, отошёл в сторону и растаял в темноте между барханами.

У меня пересохло во рту. Ночью миражей не бывает. Я постоял ещё секунду, потом услышал звук. Глухой. Далёкий. Ритмичный. Не ветер.

Я пригнулся и поднялся выше по склону бархана, стараясь не шуметь. Оттуда уже было видно: три тёмные фигуры на верблюдах спускались к моему лагерю.

Первого я узнал сразу — старик с тростью. Тот самый.

За ним ехали ещё двое.

Они не таились и не пытались обойти лагерь по дуге. Напротив, спускались медленно, уверенно, как люди, которые уже решили, что добыча у них в руках. Луна ложилась на песок бледным серебром, и на этом мёртвом свете фигуры казались почти нереальными — сгорбленные тени на высоких верблюдах, плывущие сквозь ночь.

Я соскользнул ниже по склону и пригнулся за гребнем бархана. Они, что-то обсуждали и я достал переводчик наушник и воткнул в ухо. Новая технология автоматически переводит голос и озвучивает через динамик перевод моих слов для окружающих.

Снизу донёсся хриплый голос старика:

— Вот его палатка. Верблюд тоже здесь. Далеко он уйти не мог.

— Может, спит уже, — ответил второй, молодой.

— Тем лучше, — буркнул третий.

Я осторожно выглянул.

Старик Али спешился первым. За ним — коренастый широкоплечий тип с густой бородой и тяжёлыми руками человека, привыкшего больше ломать, чем думать. Третьим был молодой парень в тёмном капюшоне. У него на плече висело ружьё, и двигался он настороженно, без лишней суеты. Из них троих именно он показался мне самым опасным.