Мёртвый город. Красные линии

К нему начали подтягиваться мысли. Нет не сразу все вместе, а встали в очередь и терпеливо, хотя нет, не терпеливо, ждали, и шли, шли друг за другом. Зачем это ей? Ну, тут вроде как, понятно, но не очевидно. Почему он? Ведь он не имеет сколь-нибудь спортивного телосложения, так, обычный, не красавчик, не урод конечно, но и не красавчик. В бункере много мужиков красивее его, да ещё и моложе. Действительно он же старше её в два раза. Возможно, это просто случайность, сидел бы какой-нибудь другой «не урод» на кухне, она бы ушла с ним. Это на один раз? Но ему, вдруг захотелось, чтобы не на один. Мы же ни словом не обменялись, ни единым. Будто секс глухонемых, будто игра такая была, дурацкая. Как всё странно. Какого хера тут вообще произошло. Как всё странно.

***

Она проснулась. Он лежал и пялился на неё. Он давно проснулся, но боялся её побеспокоить, боялся, что она сразу уйдёт. Она отбросила край одеяла, утомляемая, его излишним старанием, в выполнении своих обязанностей. Она лежала заспанная, слегка опухшая, причудливо взъерошенная, совершенно обнажённая и абсолютно этого не стеснялась. На её лице угадывалось выражение сладкой неги. От избытка заботы проявляемой одеялом кожа, лишённая возможности испарять пот была очень тёплой и влажной с лёгкой отёчностью, от чего казалась ещё нежнее. Всё её тело было покрыто нежно-розовыми, различной конфигурации, лёгкими узорами от складок постели. Как будто какие-то графические татуировки. Татуировок кстати не было, что очень радовало Тимофея. Она сначала собралась в клубок как кошка, потом потянулась, вытягивая ноги и руки, и как будто, снова зазвенела, и это выглядело так естественно и прекрасно. А он лежал и пялился, и радовался, что это её совершенно не смущает.

– Привет…Эээ…Тимофей?…Если не ошибаюсь. Давно не спишь?

– Привет. Да вот, только проснулся. Аааа…Тебя же, Ева зовут?

Оба конечно лукавили и точно знали, как кого зовут, но почему-то оба решили сыграть роль людей, вроде как знающих друг о друге, но никогда друг другом не интересовавшимися. Это будто, хотя это было совершенно не так, снимало с них воображаемое, непонятно перед кем и за что, бремя осознания того, что они этого уже давно желали, ведь им обоим хотелось чтобы это выглядело совершенно спонтанным событием, особенно в глазах друг друга.

– Ага – ответила Ева – хорошо, что ты знаешь, знакомиться не придётся, а то как-то несуразно бы получилось, ну, типа привет классно потрахались, меня Ева зовут, а тебя? – Ева улыбнулась и в воздухе повисла неловкая пауза – У тебя наверно есть вопросы, но я не смогу, скорее всего, сразу на все ответить.

– Да я что-то и не знаю с чего начать. Вечером уйма вопросов была, а теперь… – Тимофей замялся – Теперь даже не знаю, что я хочу знать.

– Тебе, наверно, интересно, был ли ты случайным жребием, или осознанным выбором? Это было сделано осознанно. Ты нравишься мне, и я давно решила попробовать тебя.

Тимофей взглянул на неё слегка исподлобья, приподняв правую бровь, с немым вопросом недоумения – «попробовать?». Но вопрос не озвучил.

– Мне понравилось. Очень. И я хочу повторить – продолжила Ева.

Тимофей про себя подумал, как замечательно, что он услышал именно такие ответы на свои вопросы, которые он даже не задал. Это как бы снимало с него ответственность за заинтересованность. Ему ведь тоже понравилось, и ему тоже хотелось ещё. Возможно впервые в жизни. Нет, конечно, ему и раньше нравилось и раньше ему хотелось ещё, но это было скорее на уровне «как бы, вроде, и не против ещё» или «ну, было бы не плохо ещё…когда-нибудь…может быть»

Ева встала с кровати, причём, сделала это так непринуждённо и совершенно не стесняясь своей наготы, будто уже сто раз так делала – Может, пойдём, чего-нибудь выпьем? В этот раз предлагаю выпить кофе, а не ту херню, что ты пил вчера – Ева расхохоталась – Ну и позавтракаем.

Никакого кофе как понимаешь, конечно, у нас нет. Так мы называем напиток из обжаренных корней цикория. Кофе у нас не растёт.

Тимофей, не скрывая своего восхищения, смотрел – Так, пойдёшь? Сегодня там народу будет побольше.

Ева будто с вызовом посмотрела на Тимофея – А ты что, стесняешься? Я не стесняюсь, хрен с ним с народом, сами пусть стесняются. А вот тапочки я бы одолжила.

Совершенно по бытовому Ева убрала сигареты в сумочку, достала из неё трусики и надела их, затем напялила свою футболку и сунула ноги в предоставленные Тимофеем тапочки, которые, к слову, были на пять размеров больше и превратили её образ из сексуально-неряшливого, в неряшливо-дурацкий. Но обоим было абсолютно всё ровно как они выглядят, правду сказать Тимофей выглядел нормально, и это его, хот он и не хотел признавать, слегка утешало, когда они шли в общую кухню.

Ева

Ева приехала на базу примерно год назад. Это был такой же прекрасный весенний солнечный день. Весеннесть и прекрасность этого дня подливали масло в пламя разгорающегося интереса местных обитателей. Еë появление заметили все, безусловно, все, как мужчины, так и женщины. Чего греха таить, такие красивые девушки бывали здесь очень редко. Двадцать шесть лет, высокая, с длинными стройными ногами, крепкими широкими бёдрами, выраженной узкой талией, небольшой, но красивой, идеальной формы, грудью, тонкими прекрасными чертами лица, не то голубыми, не то зелёными глазами, и длинными прямыми каштановыми волосами. Для одних она была объектом вожделения, для других, непритворной зависти и рождаемой этой непритворной завистью, общественно не выражаемой, ненависти.

Будучи ребёнком, очень уважаемого в обществе отца – ведущего специалиста лаборатории синтеза полимеров в нефтеперерабатывающем комплексе, и не менее уважаемой матери – учителя биологии, Ева, с раннего возраста, не могла избежать бремени тщательного контроля, за проявлением её интереса к чему либо. У нашего общества принято выявлять таланты у детей с раннего детства и если эти таланты проявлялись, ребёнка, независимо от возраста, сразу начинали готовить в интересующем его направлении, значительно углублённей, чем остальных. Это позволяет нам получать специалистов высочайшего уровня. Те, кто никакого таланта не проявляют, занимаются простой работой. Ева же, с детства проявляла интерес к медицине и огромные знания её матери очень ей помогли.

Она была одной из лучших, на своём курсе медицинского училища, и, ведомая подростковым романтизмом и тягой к приключениям, сразу поставила перед собой цель работать на базе. Она прошла продолжительную практику в больнице, которая, к слову, была в городе одна, точнее сказать это была и больница и поликлиника в одном комплексе зданий, так как город был, настолько небольшим, что одного идеально спроектированного комплекса было достаточно, чтобы обеспечить медицинской помощью всех его жителей. Собственно его и называли, просто, медицинский центр. В медицинском центре людям оказывались все виды услуг. Здесь и принимали роды и лечили зубы, проводили процедуры протезирования всего, что можно было протезировать, лечили кожные заболевания, проводили сложнейшие операции на мозге, в общем, всё, что могло спасти человеческое здоровье и жизнь. Ева была сведуща во многих вопросах касаемо медицинской помощи, но основным направлением являлось восстановление тканей человеческого тела. Именно это давало ей преимущество при выборе кандидатов для отправки на базу.

Парадоксальным является то, что при таком наборе знаний, и обладании ясного, наподобие шахматного гроссмейстера, ума, Ева выглядела как будто глупенькой. На самом деле она была заложницей придуманного когда-то образа, который позволял ей избегать, так ранящего её, осуждения родителей в моменты, когда она ошибалась, а так же неоправданных надежд окружающих, которые она, в общем-то, не обязана была оправдывать. Но теперь она никак не могла избавиться от сформировавшейся модели поведения.

В целом это даже играло ей на руку. Удивительно складный тандем прекрасного визуального образа и ошибочно формировавшегося впечатления окружающих, о не то чтобы, глупости, а скорее о какой-то детской наивности или легкомысленной непосредственности, создавал образ чуть ли не идеальной женщины. Ну конечно, исключительно для мужчин, только и мечтающих о совокуплении с какой-нибудь, очень симпатичной, но беззаботной, легкомысленной дурочкой. Правду сказать, почти все мужчины подходят под этот, тип мужчин. Но стоит отметить, что никакого легкомысленного поведения, со стороны Евы, никто бы вспомнить и не смог. Такого она себе никогда не позволяла.

Стоит ли обратить внимание, что ухажёров, в пе́рвые же дни, у Евы образовалось бесчисленное множество. Среди них, безусловно, были не только холостые представители самцов этого места, что, в свою очередь, вызывало праведное негодование, среди женщин, связанных узами брака, которые в своём негодовании, присоединились к женщинам, не связанным узами брака. Ева впрочем, так старательно отвергала все ухаживания, что заслужила уважение среди представительниц прекрасного пола из числа обитательниц бункеров. Но, безусловно, знаки внимания от представителей сильного пола, из числа обитателей бункеров, не прекращались.

В течение года вся эта возня заметно сократилась. Ева была отличным специалистом, и теперь, еë, уже больше любили за профессиональные навыки. Ну, правда, и за внешние особенности любить еë не переставали.

Теперь она с Тимофеем. Не было никакой нахлынувшей, сбивающей с ног волны влюблённости. Скорее это был плавно разгорающийся интерес, процесс утоления которого, в самом его апофеозе, стал началом внезапных отношений. Сейчас, чем дольше они вместе, тем сильнее она влюбляется в него. А он в неё.

Только теперь, рядом с ним, она смогла стать собой, стать такой, какой она была внутри, глубоко в душе, такой, какой она хотела быть. Теперь её образ, это образ царицы, образ доминирующей львицы, которая властна даже над своим царём. Взгляд уверенный и не по возрасту мудрый в своём спокойствии. Взгляд человека одержавшего победу над безрассудными страстями. Взгляд человека, который знает, что хочет, знает, как это получить, и всегда получает. Но мудростью своей, она никогда, ни малейшим намёком, не пыталась заявить о каком-то своём доминировании.

Ева видела все увечья, которые мог нанести запретный город. В оправдание города, правда, стоит сказать, что он никого увечить не пытался. Это скорее были неудачные попытки убийства. И она очень переживала, когда Тимофей уходил в очередную экспедицию. Но такова была их жизнь. Тимофей, конечно, мог отказаться от экспедиций, парень он рукастый, и для него нашлось бы много дел на базе, он даже как-то пытался завязать, но этот неугомонный зуд где-то внутри, который испытывали все экспедиторы, не могла заглушить даже любовь к ней.

Тимофей

Тимофей интересный мужик сорока лет... ну хорошо, сорока двух лет... ну хорошо, без двух месяцев, сорока трёх лет. Не красавчик, но не лишён харизмы, которая с лихвой компенсировала отсутствие красоты. Высокий, крепкого телосложения, впрочем, субтильные личности в экспедиторы не попадали, всегда, как будто, избыточная серьёзность, спокойный и уверенный взгляд. В общем, достаточно брутальный тип. Но, не смотря на всю эту брутальность, весёлость он тоже умел проявлять, да ещё и обладал не только заразительным смехом, но и какой то, совершенно нежной и необычайно обаятельной улыбкой, которая, в купе, с непонятно как работающим, нахальным блеском, полного уверенности взгляда, наполняла теплом и трепетом сердца женщин. Он был таким, каким надо, тогда когда это было нужно.

В общем, женщинам он был не просто симпатичен. Особенно поварихе Оленьке. Не смотря на то, что Оленьке шёл уже пятый десяток, да не просто шёл, а уже, мягко говоря, далеко зашёл, все звали её Оленькой, видимо потому, что она обладала не по возрасту детским симпатичным лицом. Она была достаточно полновата, но полновата по красивому и, не смотря на полноту, обладала необъяснимой лёгкостью во всем, как в движениях, так и в речи. Говорила всегда спокойно с лёгкой весёлостью. Голос у неё тонкий, но очень мягкий и не громкий, стоит отметить, даже вполне сексуальный. Когда Тимофей на обеде подходил к ней с разносом, она всегда демонстративно накладывала ему как будто бы побольше и как будто бы повкуснее. Тимофей всем своим видом давал понять, что замечает это и награждал её улыбкой. От его улыбки дыхание её замирало, в сердце появлялся трепет, и где-то в низу под животиком разливалось тепло, от чего щёки наливались румянцем. Но Тимофей не давал ей и малейшего намёка на возможность каких-либо отношений.

Не смотря на то, что Тимофей неоднократно вступал в сексуальные отношения с обитательницами базы, серьёзных отношений ни с кем и никогда у него не было.

Чаще всего он приводил в свою каюту случайную знакомую, такую же пьяненькую как он, как на пример Катюху – худющую, тридцати, по её заявлению, летнюю, обладательницу красивых, длинных, стройных ног, маленькой, но очень красивой округлой попки, и острых, будто маленькие дьявольские рожки, холмиков груди, которые, не смотря на незначительный размер, были очень гармоничны и прекрасно вписывались в образ. В дальнейшем, из бара они уходили вместе не единожды, это было редко и всегда это было случайным решением, не запланированным заранее, просто случайно встретились, танцевали или сидели и беседовали, вдруг кто-то предлагал, второй соглашался, и шли то, к нему, то к ней, трахались и расходились.

Или не случайную, а целенаправленно охотящуюся за ним, как когда-то, Светку. Светка тогда выпила предусмотрительно не много, так для храбрости. Она пришла с целью заполучения Тимофея и быстро добилась успеха. Она, была очень страстная, возможно даже излишне, и очень эмоциональная, не на свой возраст, по детски. Движения резкие и нетерпеливые, речь быстрая, звонкая, с театральными, явно ненужно, подчёркнутыми, ударениями. Однако красота её тела нивелировала какую-то её нелепость. Светка – молоденькая, двадцати трёх летняя, рыжеволосая бестия, невысокого роста, с потрясающей фигуркой, не менее потрясающей хорошо развитой, красивой формы, попкой, а так же приличного размера, но достаточно высокой, почти идеальной формы, грудью с прекрасными розовыми сосками. Со Светкой, несмотря на всю серьёзность её намерений, у него была только одна ночь. Утром, его слишком холодное объяснение того, что эта прекрасная ночь не являлась началом серьёзных отношений, слишком сильно обожгло её нежное девичье сердце. Обожгло настолько, что она, лишённая надежды, и изводимая горьким чувством неоправданной обиды, испытывала такую злость, что все её возвышенные чувства, да пожалуй, что и за две недели, сгорели дотла. Да и злость сгорела с ними. Горевала она не долго, девка-то молодая, да ещё и очень красивая, быстро нашёлся, новый, да ещё и гораздо лучший, объект для охоты.

В общем, за двадцать лет жизни на базе, он много кого встречал и много с кем встречался. Спасало то, что в отличие от Тимофея и ещё нескольких, в основном из числа экспедиторов, но и не только, жителей, к которым относилась и Оленька, не задерживались на базе надолго, особенно женщины. Год от силы два. Поэтому спустя какое-то время на базе не оставалось никого с кем у него были, какие то связи.

Но Тимофей, это не герой любовник. Тимофей это, прежде всего экспедитор. Один из самых опытных, наверное, даже самый. Мало кто может похвастаться тем, что прожил на базе больше двадцати лет. Он, конечно, иногда брал отпуск и уезжал в город. В город, в котором родился и вырос. Уезжал, чтобы отдохнуть, большей частью от соседей, пробежаться по барам и клубам, или поправить здоровье, все же медицинскому отсеку базы и не снились возможности городского медицинского центра.

Тимофей называл этот город, живым городом, в то время как запретный, просто городом. В отличие от него все остальные называли живой город, просто городом, а запретный, так и называли – запретный. Живой город к слову назывался Островский по фамилии первого мэра, как памятник выбранного когда-то пути, но это название произносили редко, в основном в деловой речи. В живом городе у Тимофея была своя квартира. Но в связи с крайне редким появлением выглядела она заброшенной, пыльной, не уютной, и Тимофей, не желая заниматься уборкой, зачастую, пользовался только кроватью и душем. Ночевал и уходил.

Как бы не было хорошо в живом городе, Тимофея всегда тянуло на базу, а ещё больше в запретный город. В запретном городе он был собой. Нет, он и на базе никогда не играл никаких ролей и не притворялся, чтобы создать какое-нибудь впечатление для окружающих, но здесь ощущалась необъяснимая свобода.

В отличие от обилия, содержащих совершенно различные мотивы интереса, внимательных глаз обитателей базы, пустые и безразличные глазницы коренных обитателей запретного города, без особого интереса, следившими, за пока ещё живыми пришельцами, из их далёкого будущего, абсолютно не тяготили.

Тимофей пользуется огромным авторитетом среди жителей базы. Его колоссальный опыт спас ни одну жизнь. Чаще всего именно к нему приходили новички за советом. Никакого особого обучения для новичков организованно не было. Никто собственно и не знал чему учить. Любая не правильно доведённая информация могла стоить кому-то жизни. Небольшой инструктаж по основным правилам поведения, особенностям известных опасностей, и тому, как пользоваться защитным костюмом и инструментами. В городе каждый экспедитор отвечает только за себя. Только от твоего умения анализировать, подмечать, да и даже от силы природного чутья, зависит, вернёшься ты, или получишь новую прописку.

Когда приехала Ева, Тимофей, безусловно, не мог этого не заметить. Но его интерес был на уровне интереса старика к молодой девчонке. У стариков появляется рефлекс не проявлять какого-то более или менее значимого интереса, к объектам, явно бесперспективным. Чего нервы мотать. С такими молодыми красотками он позволял себе встречаться минимум десять, а то и пятнадцать лет назад. Они особо не пересекались. Она устроилась работать в медицинский отсек. Не смотря на то, что Тимофей, хоть и редко, но обращался туда, ни разу не попал в её смену. Он, правда и не пытался преднамеренно попасть в её смену. Тимофей не обращал практически никакого внимания на Еву, но его восхищённый взгляд иногда останавливался на ней. А ещё, глядя на неё, он иногда испытывал лёгкое, но неприятное чувство неоправданной ревности, которую мужчины иногда испытывают по отношению к знакомым, но не их, или даже, к незнакомым, но всегда очень привлекательным, девушкам, когда наблюдают как они общаются с другим мужчиной, да ещё и моложе чем он, да ещё и смеются там над чем-то, и ей так интересно, то, что он ей там нашёптывает.

Хищный город

Этот город был непоколебимо мрачен. Практически все здания в городе были невероятно высокими, в связи с чем, из-за создаваемой ими тени, на уровне земли всегда царил сумрак. Прямой солнечный свет никогда не попадал сюда, и в купе с бесконечным, желтовато-зеленоватым туманом ядовитого воздуха, картина вырисовывалась гнетущая.

Тимофей чаще всего отправлялся в экспедиции один. Он не любил коллективные походы, но все же иногда присоединялся к группам. Поход в группе не имел большого смысла. Если ты зазевался, то наверняка погибнешь и скорее всего, быстро, и никто не сможет тебе ничем помочь. Бывали, конечно, случаи получения травм, при которых выживали, в таких случаях плечо товарища, безусловно, выручало. Но в целом перспектива стать свидетелем смерти рядом находящегося человека не прельщала никого.

Вот однажды Женька позвал Тимофея и Боцмана на обследование одного здания. Боцман, конечно же, никаким боцманом не является, и на самом деле зовут его, Александр Петрович, но один, из никогда не умолкающих, деятелей в бункере, однажды сказал, что он очень похож по описанию на какого-то боцмана из какой-то книги, так и прицепилось прозвище. Женька несколько дней не мог решить, как пройти лазерную решётку, закрывающую проход в одно из помещений этого здания, чтобы попасть внутрь, а кроме неё проход ничто не закрывало. Вот он и позвал на подмогу, мол, может как-нибудь её отключить получится. Но, к сожалению, никаких действенных решений в голову никому не приходило.

Тут Женьку самого осенило, и он выломал металлическую дверь одного из соседних помещений. Притащил эту дверь и сунул её край в яркие красные лучи. Металл зашипел, а Женька начал считать. Почти три секунды. Женька предположил, что если укрываться дверью как щитом, то она выдержит в течение времени необходимого чтобы перескочить смертельные лучи. Боцман пожал плечами, и Женька, слегка поколебавшись, рванул. Дверь выдержала натиск лазерных лучей, но вдруг с шипением сверху вниз рухнула другая невероятно массивная металлическая дверь. Видимо перекрытие нескольких лучей, в пределах установленного времени, запускало второй эшелон защиты. Женьку размозжило о твёрдый пол с ужасно отвратительным хлюпающим звуком, сопровождающимся, не менее отвратительным звуком, хруста костей. Удар был настолько сильным, что сдавленная в теле кровь и другие жидкости Женьки брызнули во все стороны, создав, после оседания, плотное багровое пятно вокруг того, что осталось от тела. Боцман, протирая от крови маску защитного шлема, вдруг произнёс, низким хриплым голосом – Ещё одного сожрал. Этот хищный ублюдок всегда голоден.

Тимофей предложил считать, что в этом здании нет ничего интересного, и что не стоит продолжать дело начатое Женькой. Эх, Женёк, Женёк, парень то молодой, сколько ему, поди и тридцати нет. Что же они там так охраняли? Пусть выясняют следующие поколения экспедиторов. Женька их предупредит о том, что здесь ухо нужно держать востро. Да и то, может не помочь.

Этот город очень опасен, он охотится постоянно и пожирает любого, кто проявляет легкомыслие. Особенно часто страдают новички. Новичкам всегда выдают оранжевые комбинезоны, и не потому, что как им объясняется, за ними легче следит старикам, а потому что они в случае гибели очень информативно обозначают опасное место. Вообще, изначально было принято правило не выносить из города тела погибших, в независимости от причин их гибели. Все кто погибает в городе, становятся его «жителями».

Здесь таятся десятки, а возможно и сотни опасностей, о которых мы даже пока не подозреваем. Одним из самых опасных является то, что невозможно увидеть. Иногда экспедиторы попадали под неизвестные излучения. Границы зон, попадающих под излучения, определяем теперь по трупам, в них остававшимся. Приблизительно конечно. Насекомые тоже здесь погибают, чем значительно увеличивают визуализацию границ этих зон. Если бы сразу догадались, что куча мёртвых насекомых это знак опасности, многих смертей можно было бы избежать. Какая природа у этих излучений, все ли они одинаковые, или нет, и какой у них источник, мы пока не знаем.

Ещё очень опасны «струны». Струнами они конечно не являются, это что-то невидимое, какая-то условная линия в пространстве. Человек идёт ничего не подозревая и тут бац, и на две части развалился. Никаких ожогов, просто идеально ровный разрез. Кто-то не сразу умирал, а лежал, хрипел, брызгал пульсирующей кровью, если была возможность, снимал шлем и ждал такие долгие десять секунд. Все погибшие становятся предупреждающими плакатами, типа «здесь струна, нехрен делать». «Струны» располагаются под разными углами и по тому, как лежит труп и проходит разрез, определяют направление этих «струн». Какова природа этого явления, и откуда они начинаются, и где заканчиваются, никто не знает.

Так же опасны разливы, неизвестного происхождения жидкостей, имеющих вязкую структуру. Некоторые жидкости имеют зелёный, некоторые голубой цвет и те, и другие с лёгким флуоресцирующим эффектом. Жидкость, экспедиторы между собой, да иногда и не между собой, называют «соплями», должен отметить не без основания. «Сопли», а точнее как гласила самая правдоподобная теория – охлаждающая жидкость, вытекают из труб некоторых повреждённых объектов. Те, кто имел неосторожность иметь с ней контакт, или погибали, или становились благодарными пользователями бионических протезов. Многие помнят случай, когда Серёга «Шустрый» в одиночку на одной ноге прискакал в карантин. Парень оступился, полетел вперёд и, пытаясь удержаться на ногах, сделал несколько больших шагов, последним наступив в лужу «соплей». Хорошо, что дело было не далеко от туннеля. Когда он доскакал до карантина, расположенного сразу за туннелем, где всегда производилась процедура нейтрализации и обеззараживания, с ноги сваливались комья полу растворившейся плоти и сгустки крови, висели куски жил, торчали оголённые кости. Как же он кричал, а ведь его ещё нужно было обработать группе нейтрализации. Когда его начали обрабатывать растворами, он не выдержал боль и потерял сознание. Теперь ходит с босой, искусственной, левой ногой и даже пальцами перебирает, раздражающе стуча ими по полу, когда увлечённо рассказывает о пережитом.

Впрочем здесь убивает не только не понятное, но и вполне бытовое. Почти всё оборудование, работающее до великой гибели мира, работает и сейчас, но многое даёт сбой. Лифтами перестали пользоваться после первых летальных случаев, впрочем, практически все случаи сбоя в работе лифтов, были летальными. А ещё самопроизвольно закрывающиеся гидравлические двери, обрывающиеся электрические кабели, обрушающиеся сгнившие перекрытия и ещё много, много подобных сюрпризов.