Архитектура пепла

Катерина Грей

Архитектура пепла

Глава 1. Идеальный фасад

Январь в Риверсайде не приходил — он просачивался. Густой, свинцовый туман поднимался от Сильвер-Ривер, поглощая ржавые остовы кранов на Южном берегу и медленно полз вверх, к холмам Северного. Внутри особняка Стерлингов мир был герметичен. Тройные стеклопакеты превращали январский мороз в немое кино.

Джейсон стоял у панорамного окна второго этажа со стаканом воды, которую не собирался пить. Лёд растаял, оставив на пальцах лишь конденсат и неприятную влажность. Внизу, на безупречно выметенной подъездной аллее, тормозил потрепанный фургон переездной компании. Он выглядел как ржавое пятно на белоснежном холсте этого района. Как напоминание о том, что за пределами этого пузыря существует другой мир. Мир, где люди не улыбаются для камер. Где выживают, а не существуют.

— Они прибыли. — Голос отца прозвучал за спиной. Ровный, отполированный, без единой шероховатости.

Джейсон не обернулся. Он видел отражение мужчины в стекле: дорогой костюм, уверенная поза, улыбка, которую он тренировал перед зеркалом для избирателей. Та же улыбка, что была на лице матери за неделю до того, как она решила, что жизнь больше не имеет смысла.

Улыбка — просто мышечный спазм, подумал Джейсон, сжимая стакан так, что побелели костяшки. Ничего больше. Механизм. Как всё в этом доме.

— Я заметил, — сухо бросил он.

— Джейсон, пожалуйста. Сегодня важный день. Элли и Сара должны почувствовать себя здесь как дома.

— Это твой дом, отец. Не их.

Конгрессмен вздохнул, и в этом вздохе было столько же искренности, сколько в предвыборной листовке.

— Мы семья. Постарайся ради меня. Хотя бы сегодня без сцен.

Джейсон наконец повернулся. Он улыбнулся. Та самая улыбка — широкая, открытая, безупречная. Улыбка капитана футбольной команды, короля вечеринки, парня, у которого нет проблем. Улыбка, которой он научился, когда понял, что горе не вписывается в предвыборную кампанию. Что скорбь нужно упаковать в чёрный костюм и спрятать за двойными стёклами лимузина.

— Конечно, пап. Всё будет идеально.

Отец кивнул, удовлетворённый, и вышел из комнаты. Щелчок замка прозвучал как выстрел в вакууме.

Как только дверь закрылась, улыбка сползла с лица Джейсона, словно маска из дешёвой бумаги, пропитанная потом. Он выдохнул. Плечи, неосознанно напряжённые, чуть опустились. Он подошёл к столу, где лежали чертежи. Не школьные задания — его собственные эскизы. Проект убежища. Дом без окон, встроенный в скалу. Место, где никто не найдёт. Где не будет зеркал, напоминающих о тех, кого больше нет. Где стеклянные стены не выставляют боль напоказ.

Он провёл пальцем по линии крыши. Карандаш оставил серый след на белой бумаге, словно шрам.

Архитектура была честной, думал он, чувствуя знакомую тяжесть в груди. Треснул фундамент — падало здание. В жизни же все продолжали ходить по обломкам, делая вид, что пол твёрдый. Притворяясь, что не слышат, как под ногами хрустят осколки.

Внизу хлопнула дверь. Тяжёлая, дубовая. Звук поднялся по лестнице, вибрируя в стенах, принеся с собой волну январского воздуха — холодного, пахнущего мокрой шерстью, дешёвым табаком и чужой тревогой.

Джейсон убрал чертежи в ящик, задвинул его с щелчком и направился к лестнице. Он должен был сыграть свою роль. Гостеприимный хозяин. Сводный брат. Хороший мальчик, который не задаёт вопросов о том, почему его мать оставила записку вместо прощания.

Пока на втором этаже застывала тишина, внизу входная дверь распахнулась, впустив в стерильный воздух сквозняк с реки.

Элли возненавидела этот дом, едва увидев ворота на вершине холма. Он давил — величием, деньгами, ожиданием благодарности за эту подачку. За то, что её вытащили из грязи Южного берега и посадили в золотую клетку, где даже воздух казался фильтрованным.

Она стояла в прихожей, сжимая лямку своего рюкзака так, что костяшки пальцев побелели. Мать суетилась вокруг конгрессмена, смеясь слишком громко, слишком часто. Она пыталась вписаться в эту картинку, натягивая на себя чужую жизнь, как тесное пальто. Но Элли видела, как дрожат её руки. Как бегают глаза. Они были похожи. Обе сломанные, пытающиеся склеить себя чужими жизнями.

Мама думает, это спасение, поняла Элли, чувствуя, как холод просачивается под куртку. Она не понимает: мы просто меняем одну тюрьму на другую. Только здесь решётки позолочены.

— Элли, дорогая, познакомься, это Джейсон. — Мать повернулась к ней. В её голосе звучала мольба: «Пожалуйста, не испорти всё. Пожалуйста, выдержи».

Элли подняла взгляд.

Он спускался медленно, словно хищник, оценивающий территорию. Высокий, в простой серой футболке, облегающей мышцы лучше любой брони. Лицо красивое — слишком правильное, чтобы быть настоящим. Скулы, подбородок, линия губ — всё выверено. Но глаза... В них не было тепла. Только холодный расчёт и что-то ещё. Что-то, что Элли узнала мгновенно. Пустота. Та самая, что смотрела на неё из зеркал последние год.

Он тоже играет роль, пронеслось в голове. Мы все здесь актёры в плохом спектакле. И режиссёр — этот дом.

— Привет, — сказал он. Голос был ровным, без приветственных ноток. Словно он произносил не приветствие, а констатацию факта.

— Привет, — ответила Элли. Она не протянула руку. Её ладони всё ещё помнили грубую кожу Дэна и холод руля. Прикасаться к этому миру не хотелось. — Где моя комната?

Конгрессмен откашлялся, поправляя запонку. — Мы надеялись, вы сначала немного отдохнёте, перекусите... Дорога была долгой.

— Я хочу положить вещи, — отрезала Элли, не глядя на него. Она чувствовала, как под курткой ноет свежий шрам на спине. Феникс. Она сделала эту татуировку полгода назад, когда поняла, что боль нельзя стереть ластиком. Её нужно выжечь. Но огонь не сжёг прошлое. Он просто врос в кожу. Стал частью неё. Как шрам, который нельзя удалить, можно только научиться с ним жить.

Джейсон сделал ещё два шага вниз и остановился. Теперь они были почти на одном уровне. Он смотрел на неё сверху вниз, хотя стоял на ступеньке ниже. В его взгляде было что-то, что заставило Элли напрячься. Не агрессия. Узнавание.

— Тебе не понравится, — сказал он ровно, будто обсуждал погоду. — Там слишком тихо. А ты привыкла к шуму, да? К сиренам. К поездам вдоль реки. К крикам за тонкими стенами?

Элли сузила глаза. Она почувствовала запах его одеколона — древесный, дорогой, с горьковатой ноткой сандала. Он маскировал что-то. Или, может быть, это просто её воображение. Может, всё, что связано с этим домом, было пропитано гнилью, скрытой за лаком.

— А тебе не понравится, что я вообще здесь, — парировала она, чувствуя, как поднимается знакомая волна защитной злости. — Так что мы квиты.

Мать ахнула, прижимая ладонь к груди. Конгрессмен нахмурился, в его глазах мелькнуло предупреждение.

— Элли!

— Всё в порядке, Сара, — перебил Джейсон. Он не сводил глаз с Элли. В его взгляде мелькнуло что-то странное. Не злость. Не презрение. Узнавание? Нет, это невозможно. Они из разных вселенных. Он — тишина. Густая, давящая, как в склепе. Она — искры. Короткие, яркие, опасные. И когда они встречались взглядами, тишина начинала трещать. А искры — разгораться.

Но в глубине его глаз она увидела то, что видела в зеркале каждое утро. Боль. Ту самую боль, которую нельзя показать. Которую нужно прятать за улыбками и сарказмом, пока она не сожжёт изнутри.

— Крыло слева, — кивнул он в сторону полутёмного коридора. — Но учти одно правило. Не входи в мою комнату. И я не войду в твою. Мы будем делать вид, что друг друга не существует. Договор?

Элли вскинула подбородок. Ей хотелось ударить его. Или закричать. Или просто сбежать обратно в машину и уехать туда, где Дэн ждёт её с вопросом про товар. Где всё было честно, даже когда было больно. Где правила были простыми: плати или страдай. Но здесь, в этом мраморном аквариуме, крик поглощался тишиной. Здесь боль была запретной. Здесь всё должно было выглядеть идеально.

— Мне не нужно твоё разрешение, чтобы дышать в этом доме, — сказала она тихо, но каждое слово падало на пол, как камень.

— Здесь нужно разрешение на всё, — ответил Джейсон. Его голос стал тише, почти интимным, так, чтобы родители не слышали. В нём прозвучала не угроза, а усталая правда. — Особенно на то, чтобы оставаться собой.

Он развернулся и пошёл обратно наверх, не дожидаясь ответа. Его шаги не звучали. Будто он учился ходить бесшумно, чтобы не нарушать хрупкий фасад этого дома.

Элли осталась стоять в прихожей. Она чувствовала, как вибрирует телефон в кармане куртки. Сообщение. Экран вспыхнул, выхватив из полумрака коридора знакомое, пугающее имя.

Дэн: Не думай, что переезд тебя спасёт. Я знаю, где ты. Верни долг.

Она сунула телефон глубже в карман, сжав его так, что металл впился в ладонь. Долг. Это слово преследовало её. Не только денежный. Долг за молчание. За выживание. За то, что она осталась, а другие нет.

В зеркале на стене она увидела своё отражение. Тёмные круги под глазами, вызывающий взгляд, куртка, которая казалась здесь униформой изгоя. И за спиной, в размытом отражении второго этажа, она почти видела его. Джейсона. Он стоял на площадке и смотрел вниз. Не на неё. На её спину. Будто знал, что там скрыто. Будто чувствовал жар чернил сквозь ткань.

Он что-то подозревает? Липкая мысль. Или это просто паранойя, которая не отпускает даже здесь?

Элли резко отвернулась. По спине пробежал холодок.

— Покажи мне комнату, — бросила она матери, проходя мимо конгрессмена. Её голос звучал чужим. Механическим.

— Элли, будь вежливее... — начала Сара, но Элли уже поднималась по лестнице.

Мраморные ступени были холодными даже через подошву кроссовок. Поднимаясь, она прошла мимо комнаты Джейсона. Дверь была закрыта. Тяжёлая, из тёмного дерева. Но из-за неё не доносилось музыки или голосов. Только тишина. Такая же плотная, как в склепе.

Что он прячет за этой дверью? подумала Элли, чувствуя, как сжимается горло. Или кого?

Она зашла в свою новую комнату. Большая, светлая, чужая. Белые стены, бежевый ковёр, кровать с безупречно заправленным постельным бельём. Ни одной личной вещи. Ни одного следа чьей-то жизни. Словно номер в отеле, где никто не задерживается надолго.

Она бросила рюкзак на кровать и подошла к окну. Внизу, на подъездной аллее, всё ещё стоял грязный фургон. Рабочие курили, смеясь. Их смех долетал до неё, но казался далёким, приглушённым толстым стеклом. Как звук из аквариума.

В стекле окна отразилась её комната. И за её спиной, в углу, мелькнула тень. Высокая. Неподвижная. Джейсон.

Элли резко обернулась — сердце ударилось о рёбра. Никого. Только пустой угол и дорогая лампа с холодным светом.

— Галлюцинации, — прошептала она, проводя ладонью по лицу. Кожа была влажной. — Усталость. Стресс.

Но чувство присутствия не исчезало. Будто дом уже решил, кто здесь хозяин, а кто — захватчик. И битва только началась.

Внизу хлопнула дверь машины. Тяжело, с металлическим лязгом. Это был не рабочий фургон. Элли прильнула к стеклу. Чёрный седан медленно отъезжал от обочины, чуть дальше по улице, растворяясь в январских сумерках, которые в Риверсайде наступали уже в четыре часа. Она знала эту модель. И она знала, кто обычно сидит за рулём таких машин в её старом районе.

Сердце пропустило удар, опустившись куда-то в желудок. Дэн не любил ждать. Дэн не любил, когда его игнорировали.

Элли схватила телефон. Пальцы дрожали, но она заставила себя набрать ответ.

Я верну. Дай мне время.

Ответ пришёл мгновенно. Три точки набора сменились текстом, от которого потемнело в глазах.

Дэн: Время — деньги, малышка. А у тебя их теперь много. Не подведи.

Элли выдохнула, чувствуя, как воздух выходит из лёгких, не принося облегчения. Она посмотрела на дверь своей комнаты. За ней был дом, полный чужих людей. Впереди — школа, где её уже ждали слухи и оценивающие взгляды. И где-то рядом, за стеной, — Джейсон, который смотрел на неё так, будто видел её насквозь.

Она подошла к зеркалу шкафа и немного приподняла футболку. Феникс на спине казался живым в полумраке комнаты. Чёрные перья, красные всполохи. Птица, сгоревшая заживо. Татуировка, которую она сделала после того, как поняла, что некоторые раны не заживают. Они просто становятся частью тебя. Меняют анатомию души.

— Только не сегодня, — прошептала она своему отражению. Голос дрогнул. — Пожалуйста, не сегодня.

Но в тишине большого дома её голос прозвучал как предупреждение. Как мольба, которую никто не услышит.

В коридоре скрипнула половица. Тихо. Осторожно.

Элли натянула футболку, резко шагнула к двери и распахнула.

Коридор был пуст. Свет из её комнаты выхватывал только пылинки в воздухе. Но в конце, у поворота к лестнице, мелькнула тень. Быстрая. Исчезающая. Тень человека, который держал в руках не телефон, а свёрнутый лист плотной бумаги. Чертёж.

Джейсон не уходил. Он ждал. Или следил.

И Элли поняла, стоя на пороге новой жизни: ненависть — слишком простое чувство для того, что зарождалось между ними в этом холодном, идеальном доме. Это было нечто хуже. Опаснее. Понимание. Понимание того, что они оба прячут свои шрамы под одеждой. Что они оба играют роли, которые им навязали. Что они оба сломаны, просто по-разному. И что эта ломкость притягивает их друг к другу, как магниты, разворачивающиеся противоположными полюсами.

Она захлопнула дверь и прислонилась к ней лбом. Дерево было холодным.

Впервые за долгое время ей стало страшно не за себя. Стало страшно за него. За того мальчика за стеной, который носит маску, как и она. Который, возможно, понимает её лучше, чем кто-либо другой. Который тоже стоит на краю, просто прячет это за чертежами и улыбками. А это было опаснее любого долга. Опаснее любого Дэна. Потому что если он увидит её настоящую... если он увидит все шрамы, всю грязь, весь страх... Тогда ей негде будет прятаться. Маска спадёт. И останется только она. Настоящая. Уязвимая. Живая.

Внизу засмеялась мать. Звук был чужим, фальшивым, разбивающимся о мраморные стены.

Элли сползла по двери на пол и обхватила колени руками. Закрыла лицо ладонями.

Я не выдержу этого, подумала она, чувствуя, как подступают слёзы, но не давая им воли. Я не выдержу быть хорошей девочкой в этом доме лжи.

Но где-то в глубине души, под слоями страха и усталости, она знала: она выдержит. Потому что у неё нет выбора. Выбора не было с тех пор, как она впервые села за руль той ночью. Выбора не было с тех пор, как Дэн назвал сумму. Выбора не было с тех пор, как она вошла в эту дверь. Как и у него. И это знание, тяжёлое и неумолимое, связывало их крепче, чем любые семейные узы. Крепче, чем кровь. Крепче, чем ложь. Оно связывало их общей бездной.

Глава 2. Минное поле

Особняк Стерлингов стоял на вершине холма, словно каменный остров, отрезанный от мира пеленой январского тумана. Сильвер-Ривер внизу давно сковало льдом, но ветер с долины всё равно поднимался вверх, ударяясь в тройные стеклопакеты глухим, настойчивым гулом. Внутри столовой царила стерильная тишина, нарушаемая лишь тихим звоном серебра о фарфор. Здесь зима не имела власти. Здесь время застыло вместе с хрустальными подвесками люстры.

Длинный стол из полированного ореха блестел так, что в нём, как в тёмном озере, отражались дрожащие огоньки свечей и напряжённые лица. Сара, мать Элли, нервно поправляла льняную салфетку каждые три минуты, складывая и расправляя уголки, будто от этого зависело равновесие вселенной. Конгрессмен Стерлинг уверенно резал стейк, демонстрируя безупречные манеры, отточенные годами светских раутов и теледебатов. Каждый его жест был выверен, каждое движение — частью образа, который должен был работать даже за закрытыми дверями.

Джейсон сидел напротив Элли. Он лениво крутил серебряную вилку между пальцами, не притрагиваясь к еде. Его поза казалась расслабленной, но Элли заметила, как напряжены сухожилия на его шее. Будто он сжимал невидимый кулак под столом, сдерживая то, что рвалось наружу.

— Итак, — начал отец, откладывая приборы с тихим звоном. Голос прозвучал ровно, но в нём слышалась сталь. — Завтра первый день в новой школе. Элли, я уверен, ты быстро вольёшься. У Джейсона там много друзей, он поможет тебе сориентироваться.

Элли подняла глаза. В них читался не просто вызов — готовность к обороне.

— Мне не нужна нянька. Особенно такая.

Джейсон усмехнулся. Уголок его губ дрогнул — не в улыбке, в холодной, отточенной усмешке.

— Расслабься, Элли. Я не горю желанием таскать за собой новичка. Особенно того, у которого в личном деле есть пометки, требующие отдельной папки.

Вилка Сары с резким лязгом ударилась о фарфор.

— Джейсон, — предупредил отец, не повышая голоса, но тон стал ледяным.

— Что? Я просто констатирую факты. — Джейсон наконец отложил вилку. Его взгляд скользнул по Элли, холодный, оценивающий, как скальпель. — Переезд в середине семестра обычно случается по двум причинам: либо отец получил повышение, либо кто-то сбежал от проблем, которые не смог решить. — Он наклонился чуть вперёд. — Угадал?

Элли сжала нож в руке так, что побелели костяшки. Металл впился в ладонь. Ей хотелось вонзить его в столешницу. Или в его идеальную, спокойную руку. Но она заставила себя разжать пальцы. Дыхание стало ровным. Голос — тихим, но каждый звук падал на стол, как камень.

— А ты здесь по какой причине, Джейсон? Потому что любишь школу? Или потому что папа сказал, что капитан команды должен жить в этом доме для рейтинга? Чтобы фото в газете выглядело цельным?

Сара побледнела. Её пальцы дрогнули, задев бокал. Вино качнулось, но не пролилось.

— Дети, пожалуйста. Мы одна семья.

— Мы группа людей, вынужденных делить кухню и воздух, — парировала Элли. Она отодвинула тарелку. Аппетит исчез, растворившись в горечи. — Спасибо за еду. Я сыта.

— Ты даже не притронулась, — заметил Джейсон. В его голосе не было торжества. Только глухая усталость.

— Я не ем за чужой счёт.

— Технически, теперь это твой счёт тоже, — Джейсон откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Но не переживай. Попрошу отца вычитать из твоих карманных расходов. Если тебе вообще будут платить за просто так.

— Достаточно!

Голос конгрессмена прогремел под хрустальными подвесками, заставив свечи дрогнуть.

— Джейсон, извинись. Элли, присядь. Мы не закончили.

Тишина повисла тяжёлая, вязкая. За окнами ветер усилился, завыл в водосточных трубах, напоминая, что за пределами этого стеклянного кокона лежит Риверсайд. Город, разделённый рекой на тех, кто смотрит сверху, и тех, кто выживает внизу. Элли медленно перевела взгляд на Джейсона. И в этот раз увидела не злость. Не высокомерие. Она увидела усталость. Ту самую, глубокую, разъедающую усталость, когда ты слишком долго притворяешься кем-то другим. Когда маска приросла к лицу, а под ней уже не осталось кожи. Она узнала этот взгляд. Она видела его в зеркале каждый вечер, когда смывала косметику и оставалась наедине с собой.

— Приятного аппетита, — бросила она, вставая. Скрип стула прозвучал как треск льда.

Она вышла из столовой, не оглядываясь. За спиной слышался низкий, размеренный голос отца, говорящий о «терпении», «будущем» и «необходимости держаться вместе». И тихий, почти неслышный смех Джейсона. Смех был пустым. Словно эхо в заброшенном колодце.

Часы до вечера растянулись в тягучую, звонкую тишину. Дом жил своим замкнутым ритмом: тикали настенные часы в коридоре, ранние январские сумерки медленно заползали в окна, окрашивая паркет в свинцово-серый цвет. Никаких встреч. Никаких случайных касаний. Только невидимая стена между двумя комнатами второго этажа, которую оба тщательно охраняли.

Элли заперлась в своей комнате. Расстелила школьное расписание на кровати, проводя пальцем по строчкам, но не видя букв. Телефон лежал экраном вниз. Она проверяла его каждые десять минут. Ничего. Ни звонков. Ни сообщений. Только чёрное стекло, отражающее её напряжённое лицо. Тишина пугала больше угроз. Дэн умел ждать. Он умел давить молчанием, как январский туман давит на город, скрывая очертания мостов и берегов.

На другом конце дома Джейсон исчез в гараже. Металлические инструменты ложились на верстак с точностью часового механизма. Гаечные ключи, отвёртки, набор головок — всё выстроено по размеру, по назначению, по логике. Он не включал свет. Работал в полумраке, куда сквозь щели ворот пробивался холодный воздух с реки. Его руки двигались автоматически, снимая напряжение с плеч, с челюсти, с груди. Здесь не нужно было улыбаться. Здесь не нужно было притворяться. Здесь металл был честным: если деталь треснула, её заменяли. Не маскировали. Не делали вид, что всё в порядке.

Внизу, за бетонной стеной, глухо прогудел товарный состав, идущий вдоль южного берега. Звук, знакомый Элли до дрожи. Чужой для него.

Они двигались по параллельным коридорам. Две планеты на разных орбитах. Стараясь не пересекаться взглядами. Не касаться воздуха, которым дышала другая половина дома. Но гравитация уже начала работать.

Ночь опустилась на Риверсайд тяжело и рано. В четыре часа за окнами уже стояла густая, непроницаемая темнота. Ветер утих, оставив после себя звенящую неподвижность и лёгкий иней на стёклах.

Элли стояла под душем слишком долго. Вода обжигала кожу, смывая пыль дороги, запах чужого такси и липкое ощущение, что она шагнула в чужую жизнь. Она надеялась, что пар заполнит лёгкие, вытеснит мысли о Дэне, о долге, о том, что в этом доме за каждой дверью может скрываться ловушка. Но вода не смывала тревогу. Она только делала кожу чувствительнее, обнажая нервы.

Она выключила кран. Тишина ванной комнаты обрушилась на неё сразу. Капли стучали по акрилу, эхо разносилось по кафелю. Элли обернулась большим белым полотенцем, плотно прижав его к груди, и вышла в основное помещение, растирая мокрые волосы вторым полотенцем. Зеркало над раковиной запотело полностью от контраста горячей воды и январского холода, пробивающегося через вентиляцию. Она провела ладонью по стеклу, оставляя широкий, дрожащий след. В отражении мелькнуло бледное лицо, тёмные пряди, прилипшие к шее, и глаза — слишком большие, слишком внимательные.

Дверь резко распахнулась.

В комнату ворвался поток холодного воздуха из коридора. Элли вздрогнула, инстинктивно прижав полотенце крепче. Сердце ударилось о рёбра.

На пороге стоял Джейсон. Он был в серых спортивных штанах и тёмной футболке, волосы влажные, растрёпанные, будто он только что вышел из другого душа. Он не смотрел ей в глаза. Его взгляд скользнул по её мокрым ногам, задержался на ключицах, на дрожащих пальцах, сжимающих ткань, и ушёл в сторону. На пол. На плитку. Куда угодно, только не на неё.

— Стучать не умеешь? — огрызнулась Элли. Голос вышел хриплым. Кровь приливала к щекам не от стыда. От ярости. От ощущения вторжения.

— Это моя ванная, — спокойно ответил Джейсон, переступая порог. Щелчок замка прозвучал тихо, но окончательно. — Ты пользуешься гостевой. В конце коридора.

— Там нет нормального напора. Вода еле течёт.

— Зато там нет меня.

Он прошёл мимо, задевая её плечо воздухом, и подошёл к дальней раковине. Открыл кран. Холодная, почти ледяная вода шумно ударилась о фарфор — январские трубы не знали пощады. Он плеснул её на лицо, запрокинув голову. Вода стекала по шее, по ключицам, впитываясь в ткань майки. Элли не двигалась. Выйти мимо него было физически невозможно в этом узком проходе. Он загораживал выход, как скала.

— Что тебе нужно, Джейсон? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он выпрямился, вытер лицо полотенцем и наконец посмотрел на неё. В полумраке ванной, освещённой только тёплым бра над зеркалом, его лицо выглядело иначе. Исчезла маска школьного кумира, отполированная улыбка. Остался только человек. С тенями под глазами. С напряжённой челюстью. С той самой усталостью, которую он прятал за сарказмом.

— Ты врёшь, — сказал он просто. Без обвинительной интонации. Как констатацию.

— О чём ты?

— Своей матери. Отцу. Себе.

Он сделал шаг вперёд. Не угрожающе. Исследующе. Элли инстинктивно отступила, спиной упираясь в холодную плитку стены. Вода с его волос капала на пол.

— Девочки с твоим бэкграундом не просто так бросают всё и переезжают в элитный район посреди учебного года. Обычно они исчезают. Или их забирают органы. Или они бегут от того, что не могут оплатить.

— Может, мне просто повезло, — сквозь зубы прошипела Элли. Ногти впивались в ладони через полотенце.