Последняя в роду

Её взгляд скользнул по театральным декорациям, по тёмным углам сцены. Внезапно, словно удар молнии, её пронзила мысль.

"Родители. 18 октября. Тот же день, когда мы приехали в Англию. Их убили. В тот же день, когда они бежали из Руси. Наталья… она сказала, что это опасно. Что это личное. Что это связано с нашим прошлым."

Холодный пот выступил на лбу Анастасии. Заговор. Семейный заговор. Это было единственное логическое объяснение. Это был не случайный акт насилия, не ограбление, не месть обиженного поклонника. Это было что-то глубоко укоренившееся, что-то, что тянулось из их прошлого, из их русской жизни, из-за чего их семья бежала. Убийство родителей восемнадцать лет назад, и теперь убийство Натальи, в тот же, почти символический день… Это не могло быть совпадением.

Анастасия чувствовала, как её детективный инстинкт, который до сих пор спал под покровом личного горя, просыпается и берёт верх. Её ум начал работать с лихорадочной скоростью, анализируя, связывая факты, строя гипотезы.

Она медленно опустилась на колени рядом с телом сестры. Инспектор Мортон, кажется, хотел что-то сказать, но Анастасия подняла руку, не давая ему прервать её. Её пальцы, всегда точные и деликатные, скользнули по лицу Натальи. Холод. Смертельный холод. Она нежно поправила прядь каштановых волос, закрывавшую её глаза, и в этот момент её взгляд упал на что-то, прикрытое волосами у основания шеи. Маленькая, почти незаметная, но идеально круглая царапина, словно от тонкой иглы. Слишком аккуратная для обычной борьбы. Словно метка.

Она встала. Её серые глаза, полные новой, стальной решимости, оглядели сцену с профессиональной дотошностью. Она не просто видела мёртвую сестру; она видела место преступления, каждую деталь, каждый потенциальный намёк. Её взгляд скользнул по полу, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы выдать убийцу. Но сцена была вычищена до блеска, словно специально. Только пыль, театральная пыль, и…

В углу, где валялись старые декорации и обрывки тканей, её взгляд зацепился за что-то. Маленькая, тонкая цепочка, почти невидимая в полумраке. Она нагнулась, подняла её. Это была цепочка от карманных часов, сделанная из тёмного металла, почти чёрного, с замысловатым узором, который Анастасия раньше никогда не видела. Она была явно не Натальина, слишком грубая для её нежных украшений. И слишком необычная.

— Инспектор, — сказала Анастасия, поворачиваясь к Мортону. — Эта сцена… она кажется слишком чистой, не так ли?

Инспектор нахмурился.

— Что вы имеете в виду, мисс Зиновьева? Мы уже произвели осмотр.

— Здесь нет ничего. Ни отпечатков, ни следов. Кроме… —она протянула ему цепочку. — Кроме этого.

Мортон взял цепочку, его брови поползли вверх.

— Интересно. Что ж, мы добавим это к уликам.

Пока инспектор отвлёкся на цепочку, Анастасия, движимая внезапным порывом, быстро прошмыгнула в кулисы, в тени, где её почти не было видно. Она знала, что у неё есть всего несколько секунд. Её цель – гримёрная Натальи. Это было последнее место, где её сестра могла оставить какой-то намёк, какой-то след.

Она проскользнула по узкому коридору, её сердце колотилось в груди. Запах грима, пудры, старого дерева – всё это было так знакомо, так близко, так наполнено воспоминаниями о живой Наталье. Она толкнула дверь гримёрной сестры. Комната была небольшой, но уютной, заваленной театральным реквизитом, косметикой, веерами, париками. Зеркало на столике было разбито в одном месте, словно кто-то ударил по нему.

Анастасия быстро осмотрела комнату. Её взгляд скользнул по столику, где лежали кисти, баночки с гримом, нотная тетрадь Натальи. Она открыла её. Среди нот, заложенных между страницами, лежал сложенный вчетверо лист бумаги. Почерк был аккуратным, но не Натальиным.

Анастасия развернула его. Это был стих. “В тени забытых лет, где пепел снов хранит, Таится истина, что время не простит. Кровь предков призовёт, раскроет тайны мрак, И старый, чёрный знак укажет верный шаг. Небесный свод молчит, но звёзды шепчут вновь, О мести праведной, о проклятой любви.

И в час, когда луна окрасит мир в багрец,

Судьба возьмёт своё, оплавится свинец.”

Анастасия почувствовала, как по её спине пробегает холодок. Слова были зловещими, полными намёков на прошлое, на тайны, на месть. "Кровь предков призовёт, раскроет тайны мрак…" Это подтверждало её догадки. Заговор, связанный с их семьёй.

Она быстро спрятала стих в карман своего плаща. Затем её взгляд упал на столик. Среди обычных, дешёвых театральных принадлежностей, которыми пользовалась Наталья, выделялся один предмет. Тонкий, элегантный футляр из слоновой кости, украшенный золотой инкрустацией. Внутри лежала помада. Глубокого, вишнёвого оттенка, явно французского производства. Такая помада стоила целое состояние. Наталья, при всей своей любви к красивым вещам, никогда не позволила бы себе такую роскошь. Она была практичной.

"Кто подарил ей это?" — подумала Анастасия. "Поклонник? Или кто-то, кто хотел расположить её к себе? Кто-то с большими деньгами." Это было ещё одно звено в цепи. Убийца мог быть тем, кто дарил ей дорогие подарки, кто входил в её доверие.

Внезапно раздался голос инспектора Мортона:

— Мисс Зиновьева! Вы куда пропали?

Анастасия быстро бросила взгляд на зеркало. Разбитое стекло. Что могло его разбить? Ярость? Борьба? Она почувствовала лёгкий укол на пальце. Осколок стекла. Осторожно вытащила его, завернула в носовой платок. Может быть, на нём были следы.

Она вышла из гримёрной, стараясь выглядеть как можно более невозмутимо.

— Прошу прощения, инспектор. Я… мне просто стало дурно. Хотела подышать свежим воздухом.

Мортон кивнул, его взгляд был всё ещё подозрительным, но он, кажется, удовлетворился её ответом.

— Мы закончили здесь, мисс Зиновьева. Тело будет доставлено к коронеру. Вы можете идти домой. Или… к сестре?

Анастасия покачала головой. Домой она пока не хотела. Её путь лежал в другое место. В квартиру Натальи.

Она вышла из театра, минуя толпу зевак, их любопытные взгляды были для неё невыносимы. Лондонский туман всё ещё висел в воздухе, но солнце уже начинало пробиваться сквозь пелену, окрашивая небо в бледно-серые оттенки. Анастасия шла быстро, её мысли были запутаны, но в то же время невероятно сосредоточены. Стих. Помада. Цепочка. Круглая царапина. Всё это было частями огромного, запутанного пазла.

Она уже почти достигла квартала, где располагалась небольшая, но уютная квартирка Натальи, когда на одной из узких улочек она заметила знакомую фигуру. Высокий, элегантный мужчина, одетый в дорогой синий сюртук и идеально подогнанные брюки. Его тёмные, волнистые волосы были безупречно уложены, а острые черты лица, хотя и были сейчас омрачены тревогой, сохраняли своё благородство. Это был Бенджамин "Бен" Эверетт, её давний друг и, порой, соратник в расследованиях.

Бен, сын знатного лорда и видный представитель лондонского общества, был человеком необычайно умным и проницательным. Несмотря на своё положение, он всегда интересовался науками, литературой и, к удивлению своей семьи, проявлял живой интерес к работе Анастасии. Он часто помогал ей советами, связями и даже собственными наблюдениями, получая от этого своеобразное удовольствие.

Его глаза, глубокие, тёмно-карие, встретились с глазами Анастасии. Он, должно быть, тоже уже слышал новости. Его лицо побледнело, а в глазах читалась искренняя скорбь.

— Анастасия, — произнёс он, его голос был низким и дрожащим. Он сделал шаг к ней, его рука осторожно коснулась её плеча. — Я… я только что слышал. О Наталье. Мои глубочайшие соболезнования. Я не могу поверить.

Анастасия почувствовала, как её губы дрожат, но она не позволила себе расслабиться. Она лишь крепче сжала цепочку от часов в кармане.

— Спасибо, Бен, — ответила она, её голос был глухим. — Я… я тоже не могу.

Бен сжал её плечо.

— Ты в порядке? Ты выглядишь… бледной.

— Я не буду в порядке, пока не узнаю, кто это сделал, Бен. И почему.

В его глазах мелькнуло понимание. Он знал её достаточно хорошо, чтобы понять, что её горе проявлялось не в слезах, а в этой холодной, сосредоточенной решимости.

— Ты думаешь… это не просто несчастный случай?

— Ничего в нашей семье никогда не было просто несчастным случаем, Бен.

Его глаза расширились. Он знал о трагедии её родителей, о бегстве из России, но Анастасия никогда не делилась с ним деталями, лишь общими сведениями.

— Я понимаю, — тихо сказал он. — И я готов помочь, Анастасия. Чем угодно. Я знаю, куда ты направляешься. Позволь мне пойти с тобой. Две пары глаз лучше, чем одна.

Анастасия кивнула. Она знала, что Бену можно доверять. И его острый ум, его связи в высшем свете, могли оказаться неоценимыми.

Они вместе направились к небольшому дому, где Наталья снимала квартиру. Это было двухэтажное строение из красного кирпича, с маленьким палисадником, огороженным низеньким деревянным забором. Цветов в палисаднике уже не было, только сухая трава и редкие кустики.

Анастасия достала из своей сумочки ключ, который Наталья всегда оставляла ей на всякий случай. Дверь со скрипом отворилась, впуская их в прихожую.

Квартира Натальи была небольшой, но очень уютной и по-театральному яркой. Стены были оклеены обоями с цветочным узором, а мебель, хотя и простая, была расставлена с изяществом. Повсюду лежали ноты, разбросанные веера, тонкие перчатки, сценические аксессуары. Всё это говорило о жизни, полной музыки, танцев и света. Теперь эта жизнь была погашена.

Как только они вошли в гостиную, взгляд Анастасии упал на подоконник. Там, в небольшой глиняной вазочке, стоял букет. Не пышный, не торжественный, а небольшой, но очень значимый. В нём были собраны нежные, небесно-голубые незабудки и несколько изящных фиолетовых гиацинтов.

Сердце Анастасии пронзила острая боль, но одновременно с этим и вспышка понимания.

— Незабудки… и гиацинты, — прошептала она.

Бен, не понимая, нахмурился:

— Красивый букет. Но что с ним не так?

— Это не просто букет, Бен, — ответила Анастасия, её голос был напряжён. — Это послание.

Она подошла к букету, её пальцы нежно коснулись лепестков.

— Незабудки… "Не забывай меня", "Воспоминания". А гиацинты… "Глубокая печаль", "Горе", "Трагическое прошлое".

Бен внимательно смотрел на неё, его глаза расширились.

— Ты… ты знаешь язык цветов?

— Наталья и я… мы придумали свой собственный шифр, когда были детьми, в пансионе, — объяснила Анастасия, её голос звучал отстранённо, словно она рассказывала чужую историю. — Когда мы не могли говорить открыто, мы общались через цветы. Это послание… это крик о помощи. И подтверждение того, что трагедия связана с нашим прошлым. Она хотела мне что-то сказать. Она пыталась меня предупредить.

Горечь и чувство вины захлестнули Анастасию. Она не прислушалась. Она отмахнулась от её страха. И теперь было слишком поздно.

Она осторожно сняла букет с подоконника, его хрупкие стебли дрожали в её руке.

— Она оставила его для меня, — прошептала Анастасия. — Это был её способ.

Они начали обыскивать квартиру. Каждый предмет, каждая мелочь, казались теперь полными скрытого смысла. Бен методично осматривал книжные полки, комоды, а Анастасия, с её острым взглядом детектива, искала то, что могло быть пропущено.

На туалетном столике, среди флаконов с дешёвой туалетной водой и коробочек с пудрой, Анастасия нашла ещё один предмет, который бросился ей в глаза.

Тонкий, элегантный флакон из тёмного стекла, с золотой гравировкой.

Французские духи. Название, выгравированное на флаконе, было "Ночной Цветок". Запах был тяжёлым, дурманящим, дорогим.

— Ещё один подарок, — пробормотала Анастасия, держа флакон в руке. — Тоже слишком дорогой для неё. Кто-то очень старался произвести на неё впечатление.

Или… кто-то, кто хотел купить её молчание.

Бен подошёл к ней.

— Кто-то из театра? Может быть, богатый поклонник?

— Возможно. Но такой подарок… он подразумевает гораздо больше, чем просто поклон.

Их глаза снова встретились. В них читалась одна и та же мысль: у Натальи появился кто-то, кто был намного выше её по статусу, кто мог позволить себе такую роскошь. И этот кто-то теперь связан с её смертью.

Бен тем временем обнаружил что-то на небольшой полочке рядом с кроватью. Ещё один сложенный лист бумаги.

— Анастасия, посмотри сюда.

Анастасия взяла лист. Почерк был тот же самый. Второй стих.

“Как тень скользнёт за грань, не зная берегов,

Так ложь плетёт свой путь, из тысячи оков.

И старый дом молчит, храня свои грехи,

В его стенах живут забытые стихи.

Но кровь не обмануть, она заговорит,

И старая печать, что сердце бередит,

Раскроется для тех, кто ищет свет во мгле,

Чтоб правда вознеслась на огненном крыле.”

Анастасия почувствовала, как по её телу пробежал холодок. "Старый дом молчит, храня свои грехи". "Старая печать". Это было слишком конкретно. Это были прямые намёки на их прошлое, на тайну, скрытую в их роду. Наталья пыталась не только предупредить, но и направить её.

Она спрятала стих в карман, рядом с первым. Затем её взгляд, уже настроенный на мельчайшие детали, скользнул по маленькому столику в углу комнаты. Там стоял чайник и две кружки.

— Бен, — сказала она, указывая на стол. — Посмотри.

Бен подошёл.

— Что? Обычные кружки.

— Они грязные. И их две. Наталья вчера пила чай с кем-то. И не просто пила. Судя по налёту, они пили его некоторое время назад. До того, как она пришла ко мне.

— Ты думаешь, это был тот же человек, что дарил ей эти подарки? — спросил Бен.

— Скорее всего, — Анастасия кивнула. — Тот, кто был достаточно близок, чтобы пить с ней чай в её доме. Тот, кто, возможно, пытался её успокоить. Или… усыпить её бдительность.

Они продолжили осмотр, но больше ничего существенного не нашли. Каждая новая деталь, каждый найденный предмет, лишь подтверждал зловещую теорию Анастасии. Убийство Натальи было не случайным. Оно было спланированным, жестоким, и напрямую связанным с их прошлым, с тайной, которая преследовала их семью на протяжении двух десятилетий.

Анастасия собрала все свои находки: цепочку от часов, осколок зеркала, два стиха, описание помады и духов. Она чувствовала, как на её плечи ложится огромный груз ответственности. Но в этом грузе была и ясность.

— Мне нужно идти, Бен, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Мне нужно всё это систематизировать. Подумать.

— Я понимаю, — Бен кивнул, его лицо было серьёзным. — Ты сообщишь мне, если что-то найдёшь. Или если тебе понадобится помощь.

— Конечно, — ответила Анастасия. — Спасибо, Бен. За всё.

— Она была твоей сестрой, Анастасия. И моим другом.

Анастасия покинула квартиру Натальи, оставив за собой лишь ощущение пустоты и предчувствие того, что её жизнь изменилась навсегда. На улице туман уже рассеялся, и солнце ярко светило над Лондоном, но для неё мир стал серым.

Она направилась домой, её шаги были быстрыми и решительными. Каждая деталь, каждый намёк, всплывавший в её памяти, теперь складывался в единую, пугающую картину. Убийство родителей. Стих, говорящий о "крови предков". Букет, кричащий о "трагическом прошлом". Два стихотворения от одного и того же неизвестного. Дорогие подарки. Чай с неким важным человеком. И круглая метка на шее Натальи.

Когда Анастасия вошла в свой скромный дом, она почувствовала, как её привычный мир рушится, уступая место совершенно новой реальности. Она была детективом, привыкшим к чужим тайнам, но теперь тайна коснулась её собственной семьи, её собственной жизни.

Она села за свой письменный стол, разложила перед собой все найденные улики, все свои записи. Её серые глаза горели. Теперь ей предстояло не просто раскрыть убийство сестры, но и погрузиться в пучины забытого прошлого Зиновьевых. Прошлого, которое, казалось, теперь тянулось из Руси в Лондон, чтобы заявить о себе. Прошлого, которое, видимо, стоило её родителям жизни, а теперь забрало и Наталью. И Анастасия Зиновьева, детектив, не успокоится, пока не узнает всю правду.

Глава 3: “Он”

Лондонская ночь окутала скромный дом Анастасии Зиновьевой своим плотным, холодным покрывалом. За окном, задрапированным тяжёлыми бархатными шторами, слышался лишь приглушённый шум дальних карет и редкий скрип уличных фонарей, раскачивающихся на ветру. Внутри, в небольшой, но уютной гостиной, служившей Анастасии кабинетом, горела единственная керосиновая лампа, отбрасывая на стены мерцающие тени, которые плясали в такт её тревожным мыслям. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахами старых книг, застывшего воска и горечи свежей чернильницы.

Анастасия сидела за своим письменным столом, на котором беспорядочно были разложены её скромные «улики». Её кудрявые светлые волосы, цвета пшеницы, были растрёпаны, несколько прядей упали на высокий лоб, а серые глаза, обычно пылающие острым интеллектом, сейчас были затуманены усталостью и глубокой скорбью. Однако, несмотря на горе, в её взгляде читалась стальная, непоколебимая решимость. Утрата Натальи была слишком свежей, слишком болезненной, чтобы дать себе расслабиться в объятиях отчаяния. Нет, сейчас не время для слёз. Сейчас время для поиска ответов.

Перед ней на столе лежали: тонкая цепочка из тёмного металла, найденная на сцене; два листа бумаги с зловещими стихами; тщательно сделанная ею зарисовка элегантного футляра с французской помадой; набросок изящного флакона духов “Ночной цветок”; маленький носовой платок, бережно завернутый вокруг крошечного осколка зеркала из гримёрной; и, самое главное, её собственные, спешно написанные заметки о круглой метке на шее Натальи, о грязных кружках в её квартире, о языке цветов. Все эти разрозненные детали, словно осколки разбитого зеркала, лежали перед ней, ожидая, пока она соберёт их в единую, страшную картину.

Анастасия встала, её шаги были неслышны. Она подошла к большой пробковой доске, которую когда-то привезла из Парижа и которая служила ей для организации расследований. С помощью маленьких стальных булавок она методично стала прикреплять к ней свои записки.

"МЕСТО ПРЕСТУПЛЕНИЯ: Театр 'Афина', сцена. Отсутствие следов борьбы, кроме минимальных. Идеальная чистота."

"ОРУДИЕ УБИЙСТВА: Перерезано горло. Аккуратный, точный разрез. Иглацарапина на шее - метка?" "УЛИКИ:

Цепочка: Тёмный металл, незнакомый узор. Не Натальино. Принадлежала убийце?

Стихи (2): Таинственный автор. Почерк не Натальи. Намеки на 'старый дом', 'кровь предков', 'старую печать'.

Помада (французская): Дорогая. Подарок.

Духи “Ночной цветок”: Дорогие. Подарок.

Букет цветов: Незабудки + Гиацинты = 'Не забывай меня' + 'Трагическое прошлое'. Послание мне.

Кружки: Две, грязные. Кто-то пил чай с Натальей до её визита ко мне. Зеркало: Разбито в гримерной. Следы борьбы? Или злости?"

Она сделала шаг назад, оглядывая свою импровизированную карту преступления. Булавки мерцали в тусклом свете лампы, словно маленькие звезды в бесконечной, тёмной вселенной её горя.

"Так мало," — прошептала она в пустоту. — "Так мало зацепок. И так много вопросов."

Её взгляд снова упал на стихи. Она взяла первый листок, который нашла в нотной тетради Натальи, и прочитала вслух, медленно, пытаясь уловить каждый оттенок смысла:

“В тени забытых лет, где пепел снов хранит, Таится истина, что время не простит. Кровь предков призовёт, раскроет тайны мрак, И старый, чёрный знак укажет верный шаг. Небесный свод молчит, но звёзды шепчут вновь, О мести праведной, о проклятой любви.

И в час, когда луна окрасит мир в багрец,

Судьба возьмёт своё, оплавится свинец.”

Анастасия провела пальцем по строкам. "Кровь предков". "Старый, чёрный знак". Это не было обычной лирикой. Это было зашифрованное послание. Наталья пыталась сообщить ей, что убийство связано не с её личной жизнью, а с их общим, тёмным прошлым. С тайной, которая преследовала Зиновьевых со времён их бегства из России, с той самой трагедии, которая лишила их родителей.

Она взяла второй стих:

“Как тень скользнёт за грань, не зная берегов, Так ложь плетёт свой путь, из тысячи оков.

И старый дом молчит, храня свои грехи, В его стенах живут забытые стихи.

*Но кровь не обмануть, она заговорит,

И старая печать, что сердце бередит,

Раскроется для тех, кто ищет свет во мгле,

Чтоб правда вознеслась на огненном крыле.”

"Старый дом молчит, храня свои грехи." "Старая печать". Это было ещё более конкретно. "Старый дом" мог быть их родовым имением в России, о котором Анастасия почти ничего не помнила. "Старая печать" – это нечто, что запечатывало тайну. Или клеймо. Или символ.

Её голова раскалывалась. Столько намёков, но ни одной конкретной нити. К кому обратиться? На кого падает подозрение? Наталья была так загадочна в последнее время, так замкнута. Она не делилась своими переживаниями, своей новой, богатой жизнью, о которой Анастасия узнала только сейчас.

"Мэй," — внезапно пронзила её мысль. — "Мэй должна знать. Она была ближайшей подругой Натальи в театре. Если кто-то приходил к Наталье, если кто-то дарил ей подарки, Мэй могла это видеть."

Это была единственная логическая зацепка. Единственная нить, которую можно было вытянуть из клубка.

Усталость накатила на неё тяжёлой волной. Глаза жгло. Мышцы болели от напряжения. Анастасия решила, что дальнейшие размышления сейчас бесполезны. Её разум был перегружен. Она погасила лампу, и комната погрузилась в полную темноту. На ощупь добралась до кровати. Сон был беспокойным, полным обрывков образов: мёртвая Наталья на сцене, зловещие стихи, неясные силуэты. Она жаждала утра, жаждала момента, когда сможет вновь начать действовать.

Утро принесло не долгожданное облегчение. Промозглый туман, характерный для Лондона, начал рассеиваться, открывая взору бледное, но настойчивое солнце. На мощёных улицах уже слышались привычные звуки: скрип телег, цокот копыт, далёкие крики разносчиков газет.

Когда Анастасия вышла из дома, её внешний вид был безупречен, несмотря на бессонную ночь. Тёмное шерстяное платье, строгий плащ и перчатки скрывали её внутреннюю боль и усталость. Её лицо было бледным, но выражение на нём было непроницаемым, как у опытного игрока в шахматы.

У её двери, как и ожидалось, стоял Бенджамин Эверетт. Его высокий, стройный силуэт выделялся на фоне утреннего света. Он был одет в тёмный, безукоризненно сшитый сюртук, его волнистые тёмно-каштановые волосы, цвета полированного ореха, были аккуратно уложены. Острые черты лица Бена, его правильный нос и высокие скулы, придавали ему благородный вид, но его глубокие карие глаза были полны сочувствия, когда он увидел Анастасию.

— Доброе утро, Анастасия, — произнёс он, его голос был низким и тёплым. — Как вы себя чувствуете?

— Насколько это возможно, Бен, — ответила она, её голос был ровным, без единой дрожи. — Вы пришли вовремя.

— Я не мог оставить вас в такой момент. Я же обещал помочь.

Анастасия кивнула. Её отношения с Беном были построены на взаимном уважении и доверии. Он был одним из немногих, кто не смотрел на неё как на "эксцентричную даму", а видел в ней проницательного детектива.

Они вместе направились к театру. Улицы оживали, но в их разговоре царила почти полная тишина. Лишь изредка Бен бросал на Анастасию обеспокоенные взгляды. Он чувствовал её внутреннее напряжение, её невидимую борьбу с горем, но уважал её потребность в молчании.

Театр "Афина" теперь был оцеплен. Полицейские, хоть и менее многочисленные, чем вчера, всё ещё дежурили у входа. Анастасия показала им свои документы и, указав на Бена как на своего сопровождающего, прошла внутрь. Запах крови, хотя и выветрившийся, всё ещё чувствовался, смешиваясь с запахом дезинфицирующих средств, которыми пытались отмыть сцену.

Они прошли прямо к гримёрным. Мэй, молодая девушка, смуглая, с большими карими глазами и копной чёрных волос, сидела на низеньком пуфике в одной из гримёрных, тихо всхлипывая. Она была младше Натальи на пару лет, но была её самой близкой подругой в труппе. Её хрупкие плечи дрожали, а на столике перед ней лежали комки мокрого платка.

— Мэй, — тихо позвала Анастасия.

Девушка вздрогнула и подняла заплаканное лицо. Увидев Анастасию, она издала приглушённый стон и бросилась ей в объятия, рыдая.

— О, мисс Зиновьева! Я… я не могу поверить! Наталья… она была такой… такой чудесной!

Анастасия крепко обняла её, поглаживая по голове. Это был единственный момент за всё это время, когда она позволила себе проявить эмоции, утешая когото другого.