Оригами кукловода

Мы вышли в сырую ночь Сиэтла. Дождь почти стих, оставив после себя только липкий туман, наползающий с залива. Я запер склад и бросил ключи в канализацию. Мостов назад больше не было.

Впереди был долгий путь через всю Америку — из города стекла и дождя в город костей и старых тайн. Пятнадцать часов наедине с женщиной, которая сожгла свою семью и ни разу об этом не пожалела.

Когда мы сели в машину, она сразу потянулась к магнитоле.

— Даже не думай, — предупредил я.

— Ой, да ладно тебе, детектив. Если мы едем в ад, то под приличный саундтрек.

Через секунду салон наполнили тяжелые, ломаные ритмы гранжа. Я нажал на газ, и серый седан растворился в темноте, унося нас навстречу пожару, который, как выяснилось, так и не погас десять лет назад.

Глава 7. Вивьен

Дорога штата 90 расстилалась перед нами бесконечной серой лентой, разрезающей ночную тьму Монтаны. Кай вел машину так, будто от этого зависело спасение человечества — спина прямая, руки на «десять и два», взгляд прикован к асфальту.

Я откинула голову на сиденье и наблюдала за тем, как свет редких встречных фар выхватывает его острые скулы. В салоне пахло дешевым освежителем «Новая машина» и моим беспокойством.

— Ты ведь не спросил самого главного, Кай, — нарушила я тишину, перекрывая хриплый вокал из динамиков. — Ты до сих пор думаешь, что «Кукловод» — это просто какой-то обиженный на жизнь выходец из «Блэквуда», который решил поиграть в мстителя?

Кай даже не моргнул.

— Я думаю, что это психопат с комплексом бога и избытком свободного времени. Имена, Вив. Мне нужны имена тех, кто был там с тобой.

Я горько рассмеялась, глядя в темное боковое окно.

— В том-то и фокус, дорогой. В «Блэквуде» у нас не было имен. Были номера, были диагнозы, были «особенности развития». Но Кукловод... он был легендой, которой пугали даже нас, маленьких монстров. О нем шептались в коридорах, когда санитары уходили курить. Говорили, что он — любимый проект директора. Тот, кто научился дергать за ниточки чужого разума раньше, чем завязал шнурки.

Я замолчала, вспоминая холодные стены клиники.

— Никто никогда не видел его лица, всё, что тогда было известно — это только кличка «кукловод», но кем был этот ребенок или старик, неизвестно.

Кай на мгновение сильнее сжал руль.

— Если он такая «тень», почему он объявился именно сейчас? Спустя десять лет после пожара? Спустя три года после того, как я вытащил тебя из Бостона?

— Потому что до этого момента он нас... созерцал, — я повернулась к Каю, наслаждаясь тем, как по его лицу пробежала тень сомнения. — Он ждал, когда мы окончательно срастемся в этот нелепый дуэт. Детектив и его ручной зверь. Это ведь так поэтично, правда? Он не давал о себе знать, пока мы были по отдельности. Но это фото... оригами...

Я достала из кармана бумажную птицу, которую незаметно прихватила со стола Кая.

— Он прислал это не для того, чтобы напугать. Это приглашение на премьеру. Он объявился только сейчас, потому что сцена готова. Ты — закон, я — хаос. Мы — его идеальные марионетки.

Я развернула крыло бумажного ворона. В тусклом свете приборной панели буквы на полях справочника казались живыми червями.

— Он знает про нас всё, Кай. Каждую твою скрытую фантазию о справедливости и каждый мой ночной кошмар о запахе керосина. Фотография из твоего сейфа — это его способ сказать: «Я уже в твоей голове, детектив. Я уже переставил там мебель по своему вкусу».

— И что ты предлагаешь? — Кай мельком взглянул на меня, и в его глазах я увидела то, что он так тщательно скрывал. Настоящий, чистый человеческий страх.

— Я предлагаю сменить плейлист, — я нажала на кнопку, переключая трек на что-то более агрессивное. — И молиться, чтобы, когда мы приедем в Массачусетс, у него не закончились нитки. Потому что если Кукловод решит, что мы больше не интересны, он просто перережет их. А лететь вниз будет чертовски больно.

Кай ничего не ответил, но я заметила, как стрелка спидометра медленно поползла вправо, переваливая за отметку 90 миль в час. Мы не просто ехали. Мы неслись в пасть к существу, которое создало нас задолго до того, как мы встретили друг друга.

Глава 8. Кай

За окном проплывала Небраска — плоская, как кардиограмма покойника. Ночь превратилась в ту вязкую субстанцию, когда кажется, что машина стоит на месте, а под колесами просто прокручивается бесконечный холст черного асфальта.

Вивьен уже час молчала, уткнувшись лбом в холодное стекло. Ее отражение в окне двоилось, накладываясь на мелькающие огни редких бензоколонок, и в этом бледном свете она выглядела почти прозрачной. Настоящей. Без своего защитного слоя едкого юмора.

— Ты ведь не веришь в это дерьмо про марионеток, — мой голос прозвучал слишком громко в тесном салоне. — Никто не может контролировать двух людей на расстоянии десяти лет. Это не магия, Вив. Это просто очень хороший сбор данных.

Она не повернулась.

— Данные не заставляют людей причинять себе боль, Кай. Это делает убежденность. Если тебе внушат, что твоя кровь — это ртуть, которая отравляет тебя изнутри, ты сам найдешь способ её выпустить.

Она наконец отлипла от стекла и посмотрела на меня. В ее глазах не было иронии — только бесконечная, выжженная усталость.

— Ты думаешь, что спас меня в Бостоне, потому что ты такой благородный? — она едва заметно усмехнулась. — Нет. Тебе просто нужно было что-то, что ты сможешь чинить. Ты же не можешь починить систему, Кай. Она гнилая сверху донизу. Поэтому ты выбрал сломанную девчонку и решил, что если отмоешь её от копоти, то твоя собственная жизнь обретет смысл.

Я сильнее сжал пальцы на руле.

— Ты сейчас пытаешься провести мне сеанс психоанализа за пять центов? Оставь это для Кукловода.

— Я пытаюсь сказать, что он знает тебя лучше, чем ты сам. Он прислал фото не в твой офис, а в твой личный сейф. Он не просто залез в твою квартиру. Он залез в твою гордость. Он знает, что ты не пойдешь к ФБР не потому, что боишься тюрьмы. А потому, что ты не вынесешь их жалостливых взглядов, когда они узнают, что идеальный Кайден Миллер три года спал с уликой под одним одеялом.

Я резко ударил по тормозам. Машину занесло на обочину, подняв тучу гравия. Пыль окутала нас, отрезая от остального мира. Я заглушил двигатель. Тишина после рева мотора и гранжа была такой плотной, что её можно было резать ножом.

— Мы никогда не спали под одним одеялом, Сент-Клер, — я повернулся к ней, чувствуя, как внутри закипает что-то темное и тяжелое. — Я держал тебя на расстоянии вытянутой руки.

— О, правда? — она подалась вперед, и я почувствовал её дыхание — горькое, как миндаль. — А почему тогда ты сейчас здесь? В этой жестяной банке, посреди кукурузных полей, мчишься навстречу своей смерти? Ты мог сдать меня еще в Сиэтле. Сказать, что я напала на тебя. Тебе бы поверили. Но ты выбрал меня. Снова.

Я смотрел на её губы — тонкие, капризные, вечно готовые к очередному ядовитому замечанию.

— Потому что если я тебя сдам, — прошептал я, и моя рука сама собой потянулась к её шее, не сжимая, но просто фиксируя, — я останусь один в этом стерильном мире, который ты так ненавидишь.

Она не отстранилась. Напротив, она накрыла мою ладонь своей — ледяной и тонкой.

— Мы оба психи, Миллер. Просто у тебя есть значок, который разрешает тебе носить пистолет, а у меня — достаточно ума, чтобы не попадаться. Кукловод не ведет нас. Он просто открыл калитку, и мы сами в неё вбежали.

Я отпустил её и снова завел мотор. Руки всё еще подрагивали, и это бесило меня больше, чем любая угроза.

— Пятнадцать часов, — повторил я, глядя в лобовое стекло. — Постарайся больше не открывать рот до самой Айовы. У меня и так голова раскалывается.

— Как скажешь, детектив, — она снова откинулась на сиденье и закрыла глаза. — Но ты ведь знаешь... Самые громкие крики всегда происходят в тишине.