"Берег"

Они смотрели на меня так, словно ненавидели.

Словно ждали.

Словно знали меня лучше, чем я сама.

Я дернулась или мне показалось, что дернулась. Хотела отшатнуться, поднять руку, закрыться, сказать что-то.

Не смогла.

Глаза стали ближе.

И в ту же секунду мир дернули назад — резко, больно, как мокрую простыню.

— Инна!

На этот раз голос был настоящим.

Я открыла глаза и увидела над собой белый потолок аудитории. Все расплывалось, но уже по-человечески, без моря и без этих глаз. Слева нависало чье-то лицо. Справа еще одно. Кто-то держал меня за плечо. Кто-то махал перед лицом тетрадью.

— Отойдите, дайте воздух!

— Воды принесите!

— Она ударилась?

— Инна, ты меня слышишь?

Я услышала.

И лучше бы нет.

Я попыталась сесть.

Подбородок тут же отозвался тупой болью, затылок налился тяжестью, в желудке неприятно свело. Но это было не страшно. Страшнее было увидеть, сколько людей стоит вокруг.

Все смотрят.

Все.

Я почувствовала, как к лицу приливает жар — нелепый, унизительный, детский.

— Да жива я, — сказала я хрипло.

Голос не слушался.

— Не вставай пока, — кто-то сказал.

Конечно.

Не вставай.

Полежи тут еще на полу посреди аудитории, дай всем вдоволь налюбоваться.

— Я сказала, жива, — повторила я уже злее и выдернула плечо из чужой руки.

Мне помогли сесть, хотя я не просила. Кто-то сунул воду. Я не взяла.

Взгляд метнулся по лицам — испуганным, сочувствующим, любопытным.

На самом краю толпы стоял Петр.

Бледный как стена.

Я увидела его глаза и сразу отвела свои.

Только этого не хватало.

Преподаватель что-то говорил про медпункт, про давление, про то, что надо вызвать кого-то. Я почти не слушала. Я сидела, опираясь ладонью о холодный пол, и пыталась вернуть себе лицо.

Лицо — это было самое главное.

Не расплакаться.

Не показать, как трясет.

Не дать этим идиотам запомнить меня слабой.

— Сладкое есть? — спросил вдруг кто-то.

Я подняла голову.

— Чай, — сказала я. — Мне нужен просто сладкий чай.

Слова прозвучали неожиданно твердо, почти как приказ.

И от этого стало чуть легче.

Да. Вот. Уже лучше.

Это не катастрофа.

Просто сахар.

Просто недосмотрела.

Просто устала.

Я сейчас выпью сладкого чаю, и все встанет на место.

Тело — тупое, ненадежное, капризное, можно будет снова собрать в рабочую конструкцию.

Главное, чтобы никто не начал жалеть.

Я медленно поднялась на ноги.

Мир качнулся, но уже не критично.

Я стояла.

А значит, все было еще исправимо.

Только где-то глубоко, под гулом крови в висках, под болью в подбородке, под суетой аудитории и собственным стыдом, оставалось другое ощущение.

Шершавое.

Холодное.

Как будто вместе со мной из темноты вернулся чей-то взгляд.

И теперь смотрел изнутри. В ушах еще несколько секунд стоял шум моря — далекий, глухой, необъяснимый. Потом стих и он.

Глава 4. Сахар

До конца пары меня, конечно, не оставили.

В этом и была главная несправедливость любого публичного недомогания: ты еще жива, еще способна сидеть, говорить и даже язвить, а тебя уже начинают водить как хрустальную вазу, за которую все внезапно испугались. Будто ты не человек, а происшествие.

Я шла в сторону кафедральной лаборантской в сопровождении старосты и еще какой-то девочки с испуганным лицом, имени которой я не помнила. Девочка все время спрашивала:

— Точно не надо скорую?

— Нет.

— А может, давление?

— Нет.

— А ты раньше...

— Нет, — сказала я в третий раз и посмотрела так, что дальше девочка уже шла молча.

Подбородок ныл. Во рту был металлический привкус. Ноги стали неприятно легкими, как чужие. Но главное — прошло это дикое ощущение провала, когда мир расползается во все стороны и держится только на злости. Теперь осталось другое: ватная слабость, от которой хотелось отмыться.

В лаборантской пахло пылью, чайной заваркой и старой мебелью. У окна стоял электрический чайник. На подоконнике банка с сахаром и вазочка с зефиром, подсохшим по краям. Кто-то из преподавателей, видимо, держал это стратегическое счастье на случай долгих заседаний.

— Вот, — сказала староста. — Садись.

Я села не сразу. Сначала осторожно коснулась пальцами подбородка, потом подошла к зеркальцу, висевшему на стене между шкафом и аптечкой.

Ничего страшного. Чуть содрана кожа. Краснота. К вечеру, наверное, выступит синяк, но не смертельно.

Лицо в зеркале было бледным, даже серым каким-то, и под глазами залегли такие тени, что мать бы сказала: «На кого ты похожа? На тебя же люди смотрят».

Я отвернулась.

— Чай сделать? — спросила староста уже тише, почти с опаской.

— Я сама.

Я не любила, когда за мной начинали ухаживать. Особенно в таком состоянии. Уход всегда подразумевал, что ты сейчас хуже, слабее, ниже. Что кто-то видит твою неидеальность вблизи. Что она уже случилась и ее не спрячешь.

Я налила в кружку кипяток, бухнула туда пакетик чая, положила три ложки сахара и, подумав, добавила четвертую.

Староста смотрела молча, как на человека, которому внезапно разрешили быть странным.

— Зефир будешь? — спросила она наконец.

— Буду.

Я взяла сразу две штуки и откусила одну почти не чувствуя вкуса. Сладость ударила резко, вязко, неприятно. Но через несколько секунд внутри что-то как будто начало медленно возвращаться на место. Сердце, до этого бившееся нервно и мелко, стало стучать ровнее. В пальцах появилось ощущение тепла. Воздух перестал быть таким стеклянным.

Вот.

Ну, конечно.

Сахар.

Что и требовалось доказать.

Никакой трагедии. Никакого «организм не выдержал». Никакой чертовой слабости. Просто дура не поела нормально. Просто перегнула палку. Просто надо внимательнее следить за собой, а не устраивать цирк посреди аудитории.

Слово «цирк» неприятно кольнуло.

Я сделала большой глоток чая.

— Инна.

Голос был мужской.

Я даже не обернулась сразу, и так поняла, кто вошел.

Петр.

Конечно.

Кого еще здесь не хватало.

— Можно? — спросил он уже у дверей, будто это была не лаборантская после обморока, а палата интенсивной терапии.

— Нельзя, — сказала я.

Староста, предательски оживившись, тут же встала.

— Я пойду, — пробормотала она. — Если что, позовете.

И выскользнула в коридор, прихватив с собой вторую девочку.

Я подняла кружку обеими руками и уставилась в чай так, как будто именно там, на мокром дне, был написан какой-то важный ответ.

Петр подошел ближе. Поставил на стол мой термос, тот самый, который выпал.

— Держи, — сказал он.

— Спасибо. Мир спасен.

Он не ответил на колкость. Это раздражало больше всего.

Я отпила еще чаю. Потом еще.

Только не смотреть на него.

Только не видеть это его лицо, в котором сейчас наверняка смешались тревога, жалость и желание поговорить по-человечески, как будто я ему дала на это право.

— Ты меня слышала? — спросил он.

— К сожалению.

— Я не об этом. Там, в аудитории.

Я медленно подняла глаза.

— Петя, если ты сейчас скажешь что-то вроде «ты нас всех напугала», я тебя этим чайником ударю.

Он сел напротив, не спрашивая разрешения. Локти на стол не поставил, руки держал на коленях. Слишком аккуратный. Слишком собранный для человека, который всегда выглядел так, будто только что проснулся и еще не решил, в каком веке живет.

— Я не собирался этого говорить, — сказал он спокойно.

— Вот и славно.

— Ты ударилась.

— Бывает.

— У тебя кровь была.

— Уже нет.

— Ты упала в обморок.

Я улыбнулась.

Легко. Почти весело.

— Невероятная наблюдательность. Тебя точно не на патан отправят? С такими талантами грех пропадать.

Петр смотрел на меня молча.

И от этого молчания у меня внутри снова начала подниматься раздражающая, почти животная злость. Потому что он не спорил, не обижался, не оправдывался. Просто сидел и смотрел так, будто видел за всеми моими шутками что-то еще. А мне сейчас меньше всего на свете хотелось быть увиденной.

— Мне просто сахар надо было поднять, — сказала я уже суше. — Все. Не надо делать трагедию из физиологии.

— Ты не спала сутки.

— И что?

— И работала.

— И что?

— И не ела, скорее всего.

— Ела.

— Что?

Я на секунду задумалась.

— Не помню, — честно сказала я и тут же разозлилась на себя за эту честность. — Это вообще неважно.

Петр слегка повел бровью.

— Очень.

— Нет, не очень.

— Инна...

— Да не начинай ты.

Я поставила кружку на стол чуть резче, чем собиралась. Чай качнулся, перелился через край на блюдце.

— Что ты от меня хочешь? — спросила я тихо, но зло. — Чтобы я признала, что разваливаюсь? Что мне срочно нужен санаторий, три пледа и общественное сочувствие? Не дождешься.

— Я этого не хочу.

— А чего тогда?

Петр выдохнул и опустил взгляд на мои руки, сжимавшие кружку.

— Чтобы ты не добивала себя, — сказал он наконец.

Я усмехнулась.

— Драматично.

— По факту.

— По факту, красавчик, — я чуть наклонилась вперед, — я просто устала. Люди устают. Люди падают в обморок. Люди потом пьют чай и идут дальше. Это называется жизнь, а не апокалипсис.

— Ты все время говоришь «люди», как будто сама не человек.

Эта фраза попала слишком точно.

Я замолчала.

Всего на секунду.

Но Петр успел это заметить.

И я тут же подняла подбородок выше.

— А я, может, и не человек, — сказала я. — Я медицинский термин. Состояние средней степени задолбанности, осложненное хронической работоспособностью.

Он неожиданно хмыкнул.

— Вот это уже больше похоже на тебя.

— Спасибо, я старалась.

Пауза.

За дверью кто-то прошел по коридору, где-то хлопнула форточка, чайник щелкнул, остывая. В лаборантской стало так тихо, что я услышала, как ложка в стакане тонко звякнула о стекло.

Сердце и правда билось уже ровнее.

Сладость расползалась по телу тупым, липким спокойствием. Это было почти приятно. Опасно приятно.

Я взяла еще один зефир и откусила половину. В этот раз вкус почувствовался яснее — сахар, ваниль, что-то пыльное.

Петр смотрел, как я ела, и почему-то именно это вывело меня из себя окончательно.

— Не смотри так, — сказала я.

— Как?

— Как будто я сейчас растаю и утеку в щель под шкафом.

— Я так не смотрю.

— Вот именно так и смотришь.

— Я просто пытаюсь понять, все ли с тобой нормально.

— А я тебе уже сказала: да.

— А если нет?

Я резко подняла глаза.

— Тогда это не твоя проблема.

Слова вышли жестче, чем я хотела.

На лице Петра что-то еле заметно изменилось — не обида даже, а словно он на секунду убрал руку, которой раньше не касался.

— Понял, — сказал он тихо.

И вот это «понял» было хуже любых оправданий.

Я стиснула зубы.

Мне вдруг захотелось сказать что-нибудь другое. Что он не обязан уходить. Что я просто злая, потому что мне стыдно. Что я сама не понимаю, почему меня так выворачивает от любой помощи.

Но вместо этого я проглотила сладкий комок, сделала глоток уже почти теплого чая и сказала:

— Прекрасно.

Петр встал.

— Ладно, — сказал он. — Если что, я рядом.

Я фыркнула, не поднимая глаз.

— Это угроза?

— Это констатация.

Он развернулся и вышел.

Дверь за ним закрылась почти бесшумно.

Я осталась одна.

Еще минуту я сидела неподвижно, глядя в чай, где на поверхности медленно кружилась тонкая пленка. Потом взяла кружку обеими руками и поднесла к губам.

Сладко.

Горячо.

Успокаивает.

Сердце уже почти не колотилось.

В теле разливалось вязкое, ленивое облегчение. Как будто кто-то изнутри осторожно разглаживал скомканную ткань. И это было так неожиданно хорошо, что я даже закрыла глаза на секунду.

Вот.

Все.

Ничего страшного не произошло.

Просто сахар.

Просто недоела.

Просто надо больше следить за режимом.

Я открыла глаза.

На столе у локтя лежал телефон. Экран мигнул. Сообщение от матери.

«Ты мне не звонишь. Надеюсь, ничего не случилось? Я же волнуюсь.»

Я посмотрела на эту фразу и усмехнулась одними губами.

Потом заблокировала экран, допила чай и встала.

В голове еще слегка шумело, но уже терпимо. Подбородок болел. В груди осталось мерзкое воспоминание о падении. И где-то совсем глубоко то, чего я не хотела касаться даже мыслью.

Те глаза.

Не человеческие.

Злые.

Смотревшие так, будто это не я упала, а меня наконец догнали.

Я резко взяла термос, папку, куртку и вышла в коридор.

Идти обратно в аудиторию не хотелось.

Но сидеть здесь было еще хуже.

Я шла быстро, как будто могла обогнать собственный стыд.

На повороте остановилась у окна, будто просто поправить папку. На стекле отразилось мое лицо — бледное, с жестким ртом и темными провалами под глазами.

Нормальное лицо.

Собранное.

Рабочее.

Я коснулась пальцем подбородка, поморщилась и тихо сказала своему отражению:

— Больше такого не будет.

Отражение ничего не ответило.

Но мне вдруг показалось, что если всмотреться в темную глубину стекла чуть дольше, то за своим лицом можно увидеть что-то еще.

Как будто кто-то смотрел оттуда тоже.

Я моргнула.

Только я сама.

Конечно.

Кто же еще.

Глава 5. Глаза

К обеду у меня разболелась голова.

Не сильно, не так, чтобы нельзя было читать или двигаться, просто тупо и равномерно ныло где-то за глазами, будто кто-то вкрутил под лоб тонкие горячие винты и теперь лениво подкручивал их каждые несколько минут. Подбородок от удара припух и стал чувствительным к любому прикосновению. Когда я умывалась в общежитской раковине, холодная вода на коже неприятно щипнула, и я машинально дернулась, будто меня застали за чем-то постыдным.

В коридоре общежития пахло вареной картошкой, мокрыми полотенцами и чужими духами. На кухне кто-то жарил лук, в соседней комнате смеялись над сериалом, в конце коридора хлопала дверца душевой, а у меня в голове все это складывалось в какой-то липкий, вязкий шум, от которого хотелось снять кожу и повесить ее на батарею сушиться.

Я бросила сумку на стул, села за стол и открыла конспект.

Там были схемы, термины, стрелки, детские диагнозы, все аккуратно подчеркнуто цветными ручками, как будто это писала не я же ночью между сменой и парой, а кто-то другой, спокойный, устойчивый, организованный. На полях синим было приписано: «сравнить с клиникой бронхиолита»

Я посмотрела на строчку и не поняла, что читаю.

Прочитала еще раз.

Потом еще.

Буквы расплывались. Не буквально — хуже. Они оставались черными и четкими, но мозг отказывался превращать их в смысл.

На столе лежал телефон.

Мать звонила еще дважды.

Петр написал один раз:

«Ты как?»

Я не ответила никому.

Потому что, если ответить матери, придется либо врать, что все хорошо, либо слушать, как та тревожится с подтекстом упрека.

Если ответить Петру, он, чего доброго, продолжит быть нормальным человеком.

А нормальные люди были сегодня особенно невыносимы.

Я сжала переносицу двумя пальцами и закрыла глаза.

Надо было просто пережить день.

Немного почитать.

Потом поспать.

Вечером встать и жить дальше так, будто сегодня ничего не случилось.

Это был хороший план.

Проверенный.

Меня всегда спасали хорошие планы.

Из коридора донеслись шаги, потом стук в дверь.

Я даже не успела отозваться — дверь приоткрылась, и в комнату заглянула соседка, Лера, уже в пижаме с выцветшими звездами на штанах.

— Ты жива? — спросила она с тем особым любопытством, которое люди считают участием.

— Частично.

Лера вошла, прикрыла дверь бедром и принесла с собой запах яблочного шампуня и столовой.

— Про тебя уже полфакультета знает, между прочим.

Я подняла глаза.

— Какая честь.

— Ну не бесись. Я тебе как друг сообщаю.

— Ты мне как главная сплетница сообщаешь.

Лера хмыкнула и села на край своей кровати.

— Говорят, ты прям бахнулась как в кино.

Я молча уставилась на нее.

Лера быстро подняла руки.

— Все, молчу. Молчу. Просто... ты реально нормально?

— Да.

— Точно?

— Лера.

— Ладно, поняла.

Она посидела еще пару секунд и уже встала, когда вдруг обернулась у двери:

— Там, кстати, этот твой заходил.

— Кто?

— Ну этот. Красавчик с параллельного. Петр. Спросил, как ты. Я сказала, что ты живая, но на людей пока бросаешься.

— Очень информативно.

— Старалась, — сказала Лера и наконец исчезла.

Я посмотрела на дверь так, будто та лично была виновата во всем происходящем.

Потом перевела взгляд на телефон.

Экран был черный.

Тихий.

Как раз такой, как мне сейчас хотелось.

Я снова уткнулась в конспект.

Через двадцать минут поняла, что все это время просто смотрела на одну и ту же страницу.

Голод пришел резко.

Не аппетит — именно голод. Грубый, физический, пустой, как будто внутри меня резко вынули что-то важное и вместо этого оставили дыру с шершавыми краями.

Я замерла.

Это было неприятно.

Очень неприятно, потому что я вроде бы ела. Немного, но ела. Сладкий чай с зефиром в лаборантской. Потом, кажется, еще что-то по дороге. Или нет? Я попыталась вспомнить, но мысли вяло скользили, не цепляясь одна за другую.

В животе свело сильнее.

Я отодвинула конспект и открыла ящик стола.

Там по-прежнему лежали батончики, яблоко и шоколадка.

Я посмотрела на шоколадку.

Потом на яблоко.

Потом снова на шоколадку.

Вообще-то не стоило.

Вообще-то после такого дня лучше было съесть что-то нормальное.

Но «нормальное» требовало действий: пойти на кухню, что-то греть, кого-то встретить, слушать вопросы. А шоколадка лежала здесь, в ящике, тихо и удобно. Никого не просила, ничего не объясняла.

Я взяла ее.

Развернула.

Съела два квадратика подряд, почти не заметив вкуса.

Потом еще два.

Стало чуть легче. Не сытнее — именно спокойнее.

Как будто где-то внутри на секунду перестали скрести ногтями по стенке.

Я раздраженно смяла обертку.

Ну вот.

Пошло-поехало.

Я бросила шоколадку обратно в ящик, закрыла его и встала.

Лучше умыться.

Или чай сделать.

Или просто не сидеть на месте, пока в голове снова не начался этот мерзкий внутренний шум.

На кухне было пусто, только в углу тихо гудел старый холодильник и капала вода из крана. Под потолком горела одна желтая лампа, отчего все вокруг выглядело еще более унылым: потертая клеенка, облупившаяся краска на подоконнике, сушилка с чьими-то кружками.

Я поставила чайник.

В отражении черного окна увидела себя — темную фигуру, бледное лицо, распухший подбородок. На секунду мне показалось, что глаза у отражения чуть темнее, чем у меня самой.

Я моргнула.

Нормально.

Просто устала.

Чайник зашумел.

Я вдруг поняла, что все это время стою, вцепившись пальцами в край стола, как будто боюсь упасть еще раз. От этой мысли стало так противно, что я резко выпрямилась и зло выдохнула.

— Да господи, хватит уже, — сказала я вслух.

Никто не ответил.

Я налила воду в кружку, бросила пакетик чая, не дожидаясь, пока заварится, сделала глоток и сразу обожгла язык.

Вот только этого не хватало.

Тело вело себя как враг.

То падает.

То хочет есть.

То дрожит.

То не спит.

То жжет, то ломает, то шумит.

Словно нарочно.

Я поставила кружку и уперлась ладонями в стол.

Надо просто лечь.

Все.

Никаких конспектов сегодня.

Никаких мыслей.

Потом будет новый день, и я соберу себя обратно.

Я даже развернулась к двери.

И в этот момент мир чуть заметно поплыл.

Не как утром. Не так резко. Скорее, как если бы кухня вместе со стенами, лампой, чайником и моей собственной тенью сделалась на секунду слишком жидкой.

Я остановилась.

В ушах снова появился звук.

Не звон даже.

Шум.

Ровный.

Далекий.

Будто вода.

Я схватилась за спинку стула.

— Нет, — сказала вслух, уже тверже. — Только не сейчас.

Пол под ногами остался на месте.

Но звук не исчез.

Наоборот — стал чуть отчетливее.

Море.

Это было невозможно.

Совершенно идиотское слово для общежитской кухни в облцентре, в ноябре, рядом с треснувшей плиткой и вонючим холодильником.

Но это было море.

Я зажмурилась. Открыла глаза.

Кухня стояла на месте.

Только свет стал какой-то слишком белый.

И воздух — слишком пустой.

Мне нужно было дойти до комнаты.

Просто дойти.

Три шага до двери, потом коридор, потом кровать.

Я сделала первый шаг.

Второй.

На третьем все исчезло.

Без удара.

Без провала.

Просто словно выключили один мир и включили другой.

Песок был холодный.

Вот что удивило меня первым. Не небо, не воздух, не то, что я снова здесь. А именно песок — сырой, колючий, холодный, забивающийся в ладони.

Я резко села.

Передо мной тянулся берег — пустой, выцветший, как старая фотография, которую слишком долго держали на солнце. Море было серым, тяжелым, почти неподвижным. Небо — блеклым, без времени суток. Ни людей. Ни домов. Ни следов.

Только ветер.

И этот звук — шшш, шшш, шшш — вода, перебирающая край берега.

Я тяжело дышала.

Сердце колотилось так, что больно отдавалось в горле.

Я быстро оглянулась через плечо.

Никого.

Только полоска песка, темная линия кустов и дальше — чаща. Неподвижная. Черная. Как будто лес здесь не рос, а ждал.

— Нет, — сказала я.

Голос прозвучал глухо и странно тонко.

Я поднялась на ноги.

Песок тут же пополз под ступнями, как будто не хотел держать вес.

— Нет, — повторила я уже громче. — Нет. Нет. Нет.

Это был не обморок.

Не сон.

Не видение.

Слишком холодный ветер.

Слишком липкие ладони.

Слишком настоящее чувство, что я здесь одна.

Я развернулась к морю, потом обратно к лесу.