Люська, завстоловой - деревенский детектив

Ирина Лем

Люська, завстоловой - деревенский детектив

Глава 1

До-ле-тай до седьмого неба

Я тебя там встречу

Любимая песня Сделать погромче. Не расслабляться. Дослушать и забыть.

Так, через четыреста метров поворот. Черт! Темнота, как у негра в одном месте. Первобытные дебри. Но дорога приличная для дикого леса. Еще бы. Сюда кто только ни наведывается, в том числе высшие начальники. Говорят, в советские времена еще, когда Тулу назначили городом-героем, сам Брежнев приезжал звезду вручать, а потом сюда заглянул поохотиться на кабанов.

Два километра до цели.

Остановиться метров за пятьдесят, чтобы машину не заметили Нет, можно поближе. Кто заметит, тот не выживет. Далеко идти неохота, я темноты боюсь. Кто знает, что тут после чернобыльского облака развелось, может, мутанты, может, инопланетянты Говорят, на зараженной территории природа бурно расцветает.

От чего?

От радиации?

Скорее, от отсутствия человека.

Я на месте. Заглушить мотор, выключить фары. Жилой домик – на поляне слева. Внутри огни не горят, только над входной дверью. Открываем выстрелом.

Хоть с глушителем, а, кажется, в доме кто-то проснулся.

Включили свет. Как раз этого делать не стоило. Вижу цель. Человек вооружен. Охотничий дробовик. Действую на опережение. Без стресса, четко, метко. Правая рука «обнимает» рукоятку пистолета – крепко, но без напряга. Левая поддерживает снизу. Чуть приседаем, прицеливаемся, плавно, без рывка давим на курок – все, как по учебнику.

Готово! Точно между бровей. Убит с одного раза. Я контрольных не делаю.

Вторая цель. Без оружия. Выстрел. Труп.

Миссия закончена. Сделать фото и можно уходить.

Стоп. Что за шорохи в соседней комнате? Слабый, мурлыкающий звук.

Кошка? Щенок?

Да. Человеческий щенок.

Новорожденный.

Что с ним делать? Убивать ребенка уговора не было.

Написать сообщение.

«Двое готовы. Но здесь еще младенец.»

«Договор был – уничтожить всех, кто в доме».

«Я с детьми не воюю».

«Делай что хочешь, но чтобы он исчез, иначе контракт будет расторгнут».

Что делать?

Черт смотрит еще такими ангельскими глазами

Убить одного ангела, чтобы спасти другого?

Нет. Седьмое небо так не работает. За ангелов мстят.

Ладно. Твоя взяла, щенок. Возьму с собой, а там посмотрим – что с тобой делать. Но если заорешь, тут же пулю словишь. Ложись в переноску.

Поставить на переднее сиденье. Завести мотор. Включить радио. Опять Катя Лель. «Мой мармеладный». Это ты, что ли? Лежит, смотрит и даже улыбается

Ладно, живи. Сейчас ради тебя в объезд поеду, ближе к жилью.

Вон дома показались. Зажиточные Выгружаемся. Поставлю тебя у забора. Ори погромче, может, услышат, выйдут, найдут.

А не найдут

Значит, судьба у тебя такая.

***

Ночь в деревне никогда не бывает тихой: то собаки забрешут, то куры закудахчут, то запоздалая машина протарахтит, то ранняя пташка заголосит, то кому-то бабахнет в голову поиграть на гармошке.

Григорий лежал на кровати и по привычке прислушивался. Все, что доносилось из открытого окна: тихие, вероятно, кошачьи шаги в траве, редкий «гав!» Малыша, приглушенный говор поздних пешеходов - не настораживало и не мешало заснуть. Григорий давно научился различать звуки: мирные, под которые можно вздремнуть, и военные, под которые нельзя отключаться даже на минуту.

Но сейчас о сне даже речи не шло. Через окно на Григория с упреком смотрела луна, Григорий с ощущением вины смотрел на луну и вспоминал. Он был всего на два года старше сестры Лариски, но сколько себя помнил, ощущал ее защитником и опорой. Мать ушла, когда им стукнуло семь и пять. Отец сообщил и отправился колоть дрова – и колол их с такой ненавистью, что поленья буквально разлетались в разные стороны.

Григорий с Лариской сидели на ступеньках дома – плечом к плечу, как два птенца, оставшихся без родителей. Лариска хныкала и все повторяла «Где мама? Когда придет мама?», Григорию тоже в пору бы заплакать, но мужчины ведь не плачут - сидел, давил обиду обратно в горло, а она разрасталась и мешала дышать. Надо как-то успокоить, отвлечь Лариску, что-то сказать, что-то спросить Голос пропал, остался писк, а пищать мужчине тоже не пристало. Григорий вскочил, сбегал в спальню, вытащил из наволочки стыренный в «Пятерочке» батончик «сникерса» и отдал Лариске

Вспомнил совместную с отцом рыбалку – Григорий тогда не знал, что она будет последней. У них было прикормленное место вниз по Упёрте, сразу за чертой города, где русло становится извилистым, и много тихих заводей. Григорию бешено везло: кроме нескольких приличного размера окуней, вытащил почти килограммового судака – когда снимал с крючка, тот его укусил до крови.

Сердце облилось кровью. Сейчас бы выпить и забыться или покурить и расслабиться

Как раз этого и нельзя делать. Наносить себе вред – помогать врагу. Григорий научился по-другому справляться со смертью близких. Главное - не бередить память, чтобы не плакать, превращаясь в мягкую, мокрую губку. Сейчас надо быть твердым и крепким, как приклад. Сжать сердце в кулак, найти убийц и отомстить.

Еле дождался утра. Встал, принял холодный душ, выпил огненного кофе. Надо быть в форме, не раскисать. Сегодня ехать на опознание. Люся договорилась с Лютовым, чтобы без бумажных церемоний. Оформление потом, сначала опознание

Лютов ожидал их в холле больницы.

- Григорий Матвеевич, приятно познакомиться, хоть и по неприятному поводу.

В реальности голос Лютова звучал еще противнее, чем по телефону. Скрипучее, картавее. На внешность он был можно сказать – ничего обыкновенный. Пройдешь, не заметишь. Возрастом около пятидесяти, ростом около ста восьмидесяти. Без особых примет и шарма, от которого женщины падают в обморок.

Протянул Григорию руку, пожал крепко и коротко – по-деловому. Повернулся к Люсе.

– Здравствуйте, Людмила Петровна. А где Колесников?

- Я за него, - сказала Люся, подражая «Не шурши». – Он вчера капитана получил, еще не очухался. Я буду свидетелем при опознании. Потом поедем в отдел, подпишем то есть Гриша подпишет протокол.

- Тогда приглашаю в морг. – Лютов сделал широкий жест, будто приглашал не в мертвецкую, а в банкетный зал.

Пошел первым, показывая путь. Хотел, по обыкновению, сказать что-то саркастическое по поводу больничных нравов или рассказать случай из жизни психических больных, но, вскользь глянув на Григория, заставил себя замолчать. Только направо-налево отвечал на приветствия проходивших мимо – тоже без обычных шуток-прибауток.

Спустились в подвал и отправились по коридору, освещенному лампами нездорового желтого цвета. По стенам и потолку коридора тянулись трубы и провода, делавшие его похожим на бункер. Подвывая по-потустороннему, работала вентиляция. Люся представила, как вместе с воздухом улетают наружу души умерших. Внутренне вздрогнула, побледнела и задержала шаг. Глубоко вдохнула и прямо-таки заставила себя идти дальше.

Вдали показалась дверь с надписью «Морг». В воздухе все сильнее ощущались тошнотворные запахи разложения, которые тщетно пытались перебить хлор, формальдегид и другие крепко-пахнущие медицинские препараты.

Как нормальные люди могут тут целый день работать да еще пить чай или даже что-то есть – подумала Люся и побледнела сильнее. Остановилась, помахала на себя ладонью, как веером. Она всего один раз была в морге и тогда же первый раз в жизни упала в обморок

Лютов тоже остановился. Несмотря на бесстрастное лицо и привычку к людским недомоганиям, он острым глазом замечал все, происходящее вокруг.

- Люсь, тебе плохо? – спросил без всякого выражения. На первый взгляд дежурная фраза и ничего больше. Но близкие Лютова знали: бесстрастность – это щит его души, розовой и мягкой, как носик младенца. - Хочешь вернуться?

- Н-нет, - ответила Люся, хотя хотела ответить – да! Вернуться и больше никогда сюда не спускаться. В этот ад, подземелье, могилу. Но нельзя бросить человека в беде. Григорий же ее не бросил. Возился с ней два дня, раскрывая отравление в столовой. И она не бросит. – Пойду дальше. Я должна Я же свидетель опознания

- Скорее кандидат на упадение в обморок, - строго сказал Лютов и, поддерживая Люсю за локоть, усадил на специально стоявший поблизости стул. – Знаешь что. Давай сегодня Я поработаю свидетелем. А к тебе приставлю санитара, чтобы вывел тебя из наших темниц на волю. Володя, бегом сюда! – крикнул Лютов, слегка приоткрыв дверь «Морга».

Люся вздрогнула – почему-то ожидала, что сейчас оттуда выбежит тощий, синий труп, а выбежал вполне себе живой парень в белом халате, шапочке и резиновых перчатках.

- Да, Борис Андреевич.

- У нас тут живая пациентка образовалась. Чтобы не окочурилась, дай ей нашатыря, отведи наверх и посиди рядом, пока мы не вернемся.

- Хорошо, Борис Андреевич. – Володя скрылся за дверью и почти тут же появился с мокрой ваткой в руке. Сунул ее под нос Люсе, та вдохнула, дернула головой, открыла глаза, сконцентрировалась на Григории.

- Гриш, прости - пролепетала. – Хотела тебя поддержать

- Я в порядке, - сказал Григорий – скорее себе, чем ей. – Спасибо, Люся. Езжай на работу, не жди меня.

- Я подожду. Наверху. Не спеши. Пойдемте, Володя. Можно, я возьму вас под руку? – Не дожидаясь ответа, Люся облокотилась на руку санитара и потихоньку побрела в обратную сторону. С каждым шагом идти становилось легче, будто Люся возвращалась с того света на этот.

Лютов коротко глянул им вслед и отвернулся. Проблема решена, вернемся к тому, на чем остановились.

- А вы, Григорий Матвеевич, к трупному парфюму как относитесь?

- Мне не привыкать.

- Тогда заходите.

Едва Лютов открыл дверь, в нос Григорию ударил запах – до того тяжелый и густой, что казалось, он дрожал, как студень. Все здесь было неживое, стерильное, металлическое – особенно стальной стол с выемкой и отверстием для слива в углу.

- Наше чистилище, - с профессиональным спокойствием сказал Лютов. – А теперь пройдем в ад. – Раздвинул шторы из прозрачного пластика и вошел в смежную комнату - ярко освещенную и заметно более прохладную, чем предыдущая. – Вам кого первого показать – мужчину или женщину?

- Женщину, - повторил Григорий последнее услышанное слово.

Лютов надел перчатки и выдвинул ящик под номером шесть.

- Это она? – спросил и повернулся к Григорию, подняв глаза – тот был выше.

Высокий Григорий рядом не стоял.

Он лежал.

- Это она, - сказал себе под нос Лютов и отправился за нашатырем.

***

Компания из двух оперов и двух ппэсников стояла на углу вокзала возле таблички «место для курения» и травила анекдоты. Выступал Коля Колесников, как старший по званию и ходячий сборник смешных историй.

- Работа у нас нервная, чувствую – стресс дает о себе знать, обратился к психологу. Он говорит: заведи кота и рассказывай ему о своих мыслях и переживаниях. Я так и сделал. А кот вытащил сигарету из моей пачки и собрался закурить…

- Ха-ха-ха! – дружный хохот расколол хрупкую утреннюю тишину.

Мужчины одновременно, с удовольствием затянулись, не торопясь выпустили дым – кто густой струей изо рта вверх, кто двумя струями из носа. Коля выпускал колечками и считал – раз, два, три… когда заслышал треск мотора и сбился со счета. Глянул, кто там?

Новый Люськин… ухажер не ухажер… друг или приятель… в общем, недавний знакомый – ее и его, Коли. Как его зовут?

Ах, да. Вспомнил. Протянул руку.

- Привет, Григорий!

- Привет, Николай. – Григорий пожал протянутую руку да, видимо, слишком крепко.

Коля поморщился, дернул плечом, на котором красовался новенький погон с четырьмя звездочками.

- Не дави. Плечо болит. Вчера звезды обмывали. Начальник делал дырки вилкой, не рассчитал, глубоко проткнул. Ладно, заживет, как на собаке.

- Поздравляю с капитаном.

- Спасибо, друг. А ты чего такой бледный?... Погоди. Извини. Забыл. Подписывать приехал? Пошли. – Коля бросил наполовину выкуренную сигарету в урну и первым отправился в кабинет.

Достал бланк протокола, коротко спросил «твои?» и после утвердительного кивка стал заполнять данные прозрачной, одноразовой ручкой. Отстраненным голосом Григорий отвечал на вопросы и напряженно следил за движениями ручки с какой-то совершенно глупой, не свойственной ему, невозможной надеждой. Что если ручка ошибется и напишет вместо «трупы» - «живые люди», отец и сестра чудесным образом оживут, выйдут из морга, помашут Лютову рукой, встретятся с Григорием и отправятся все вместе домой…

- Ты дома уже был? – донесся до сознания вопрос Коли.

- Дома? Нет еще. Сегодня поеду. Подожди. Разве там не опечатано? Можно заходить?

- Можно. Там и не было опечатано.

- Как не было? Место преступления и все такое.

- Место преступления в другом месте. В домике лесника на краю Бахметьевского заповедника.

- Подозреваемые есть?

- Тайна следствия. Дело у следака в сейфе, и даже я его полностью не видел. – Коля оторвался от протокола и с нотками извинения добавил: - Гриш, я понимаю, ты хотел бы разобраться, но в данном случае – без меня. Аминыч… то есть его величество Владимир Вениаминович Пушков будут недовольны.

- Ну хоть в общих чертах.

- В общих чертах ты сам видел. Убили обоих с одного выстрела прямо в лоб. Ты бы так смог?

- Нет.

- И я нет. Какой вывод?

- Работал профессионал. Высшей категории.

- Вот именно. Найти такого практически невозможно. Если только лучших сыскарей-важняков бросить на раскрытие. Но этого никто не будет делать ради лесника и его дочери.

- Почему?

- Маленькие сошки. Если бы убили родственников главаря администрации, поставили бы на уши всю полицию области. Извини - жизнь такова и больше никакова. Я бы тебе со всей душой, да боюсь Пушкова. Он хоть и выглядит как придурошный профессор, но в делах – дотошный крючкотвор. Не любит, когда в его епархию лезут.

- Сведи меня с ним.

- Не думаю, что он согласится. – Коля сделал последнюю запись, повернул протокол, подтолкнул к Григорию. – Прочти и подпиши вот здесь.

Григорий подписал, пробежав глазами по тексту.

- У него же должны быть приемные часы.

- По пятницам с трех до пяти. Сегодня среда. Будешь ждать?

- Участникам военных действий – без очереди.

- Ладно. Попробую. Если он на месте. Но особо не надейся.

- Да я уже забыл – как это делается.

Коля аккуратно сложил бумаги в папку, убрал в сейф, достал из нагрудного кармана телефон, набрал номер, поставил на «громкую». После шестого сигнала послышался голос:

- Колесников, чего тебе? Говори быстрее, мне через две минуты в суд ехать.

- У меня к вам посетитель.

- В пятницу с трех до пяти.

- Действующий военный.

Секунда молчания.

- Заводи. – И отключился.

Коля сказал:

- Удача на твоей стороне. Я тоже. Потому предупреждаю. Пушков - не нашего поля ягода. С ним найти общий язык… легче с обезьяной договориться. Не пьет, не курит, взяток не берет, даже коньяком. Если ты ему с первого взгляда не понравишься, разговор не состоится. Да-нет и до свидания. В исключительно благостном настроении может снизойти до беседы. Но не факт, что дружеской. У богов друзей нет. Пушков тебя унизит своей грамотностью. У него какой-то слишком правильный русский язык. Будто с доктором Живаго разговариваешь. Все эти «разрешите откланяться», «позвольте полюбопытствовать»… Пастернак, одним словом.

- Ты его читал?

- Нет. В супе ел.

Глава 2

Перед дверью с гордой надписью «Подполковник юстиции Владимир Вениаминович Пушков» Коля подобострастно наклонил голову и три раза постучал согнутым указательным пальцем. Услышав изнутри «Войдите!», вошел, за ним – Григорий.

Кабинет следователя походил на кабинет председателя райкома партии - общими чертами и в дешевом варианте. Два стола, большой и маленький - в виде буквы «Т» со стульями по бокам, вдоль стен шкафы с непрозрачными дверцами, полки с юридической литературой, в углу за спиной хозяина сейф, в другом углу кофейный аппарат, мини-холодильник, печенье и конфеты в хрустальной вазочке. Вместо шелковых, волно-образно подобранных штор – непременной детали советско-партийных интерьеров, у Пушкова висела обычная тюль, прямая и на удивление кипенно-белая.

Вообще в кабинете ощущалась педантичная аккуратность и чистота. На рабочем столе ни пылинки, ни соринки, ни хаоса, ни рабочего беспорядка, только лампа с белым абажуром, черная трубка телефона на подставке, суккулент в виде зеленой розочки и папка с документами, которую Пушков только что закрыл. Пахло не кисло-застоялым воздухом старых, пыльно-прокуренных, служебных помещений, но по-майски свежо и немного кофейно.

Пушков походил на «профессора» разве что только усами как у Эйнштейна, пышно нависавшими над верхней губой. Видно, в них и ушла вся растительность с головы, череп блестел, как шар для боулинга с дырками для глаз, носа и рта. Выражение лица обманчиво-простоватое, при случае он тебя «срежет» и выставит дураком, так что будь настороже, сказал себе Григорий. По приглашению руки Пушкова он устроился на стуле за приставным столом, по мановению той же руки Коля скрылся за дверью.

- Позвольте спросить – вы по какому вопросу? – проговорил Пушков деланно-вежливым тоном.

- Я по вопросу Стрельцовых, - сказал Григорий. Помолчал. Реакции не дождался и продолжил. - Убили моего отца и сестру. Хотелось бы знать, как продвигается следствие. Удалось ли за что-то зацепиться.

- Проводим следственные мероприятия, о результатах доложим, когда они будут, - скороговоркой произнес Пушков. - У вас все? Тогда позвольте закончить. Мне в суд ехать надо.

- А мне надо найти убийцу! – неожиданно для себя и следователя выкрикнул Григорий и прихлопнул по столу так, что подпрыгнула металлическая пепельница с выемками для трех сигарет.

Начинавший приподниматься Пушков, плюхнулся обратно в кресло и уставился на посетителя - молча, без паники и угроз вызвать наряд. Григорий сложил руки в замок, будто запретил им грохать по столам, и, глядя на пепельницу, сказал глухим голосом, почти шепотом:

- Я девять лет на войне. В горячих точках по всему миру. Повидал всякое, трупом меня не удивишь. А сегодня, в морге… - голос прервался. Григорий кашлянул, сильнее сжал пальцы и продолжил: - Сегодня как увидел… упал в обморок. Потому что потерял опору. Понимаешь? Каждому человеку нужна опора в жизни, даже такому бугаю как я. Надо за что-то держаться, за чью-то любовь и веру. За чью-то молитву. Особенно когда по тебе пушки палят, и снайперы работают. У меня опорой были отец и сестра. Может, потому и я был жив. Теперь их нет. Значит, и мне… остается пулю в лоб. Больше не для кого жить…

- Может быть – есть для кого… погоди с пулей… - сказал Пушков тоже тихо, с легкой дозой сочувствия. – Ты в каком звании?

- Майор.

- Залез ты ко мне в душу, майор… У меня хоть и есть дом, жена, кот, а опоры нет. Никому я, как человек, не нужен. Рассматривают меня, как слугу на побегушках. Подай-принеси. Коту вкусняшки, жене – денежки. Отдал и проваливай. Я и проваливал, чаще всего к брату. К сыну его привязался, а он ко мне. Владик. Умница, университет окончил по юридическому направлению. Будущий коллега. Сейчас на войне дроноводом. Вот он меня и держит пока.

Пушков наклонил голову и еле заметно вздохнул. Помолчал. Потом кивнул, будто согласился с собственными мыслями, и сказал твердо:

– Я тебе помогу, как офицер – офицеру. Только пообещай. Если найдешь преступника, не будешь вершить самосуд, но доставишь ко мне, чтобы все по закону.

После секундной задержки Григорий кивнул.

- Обещаю.

- Выпить хочешь?

Опять секунда размышлений и ответ:

- Хочу.

- Водка, виски, коньяк?

- Я патриот.

- Понял. – Пушков достал из морозилки «Русский стандарт», сел напротив Григория, разлил по стопкам. – Знаешь. Мне кажется, мы сами – опора. Мир на плечах держим. Защищаем добро, сражаемся со злом. Ты с оружием в руках, я на невидимом фронте. Давай – за нас?

- А давай.

Чокнулись, хлопнули разом. Пушков убрал бутылку, взял папку, подвинул Григорию.

- Читай, смотри фотографии, разбирайся. Будут вопросы – задавай. А я пока…

- В суд?

- Да нет. В суд мне через два часа. Сейчас в туалет.

***

- Слушай, Владимир Вениамиро… Вериами… - начал Григорий и запутался.

- Да зови по имени, когда мы вдвоем, а при свидетелях – по званию, так проще.

- Хорошо. Володь, расскажи в общих чертах, а то тут… На фотографии смотреть не могу, размяк что-то. Еще от увиденного сегодня утром не отошел. Читать тоже не получается. Длинно, запутанно… целый роман в протоколах, как… - «Война и мир» чуть не выпалил Григорий, вспомнив жалобы Коли «Не шурши».

- Грешен. Люблю писать языком - сочным литературным, а не сухим полицейским. Чтобы картина преступления сразу перед глазами вставала. Как в Третьяковке. «Иван Грозный убивает сына» - один раз увидел, на всю жизнь запомнил. На талант не претендую, но за грамотность краснеть не хочу. Заметил – у меня ни одной ошибки, и каждая запятая на месте.

- Тебе надо было не в следователи идти, а в Чеховы.

- Между прочим, он однажды хорошо следователем поработал. В повести «Драма на охоте». Читал? Нет? Фильм наверняка смотрел «Мой ласковый и нежный зверь». Там еще музыка потрясающая. Вальс… Но я отвлекся. Спрашивай, буду отвечать.

- Почему вам дело отдали? Леса за Упёртой разве к Привокзальному району относятся?

- Там ничейная зона. Отдали нам - по месту прописки жертв. Кстати, ты тоже там прописан. По правилам, я должен тебя опросить – где был в ночь с пятого на шестое мая сего года, что делал, есть ли свидетели.

- Не занимайся чепухой. Я только в понедельник тринадцатого приехал.

- Где был?

- Скитался по войнушкам.

- Ясно. Когда контактировал с родственниками в последний раз и каким образом?

- Мы обычно созванивались. Вернее – я звонил. Нечасто, по причине службы. В начале прошлого года был ранен, телефон потерял, лежал сначала в реанимации, потом восемь месяцев - на реабилитации. Думал, ходить больше не смогу, но, как видишь, обошлось. Даже бегать опять научился. Неважно. Контакта с отцом и сестрой не имел почти два года. Вот приехал их проведать. Проведал, называется… - Григорий гулко сглотнул. – Ладно. У тебя какие версии?

- Ну, версий несколько. Связаны с деятельностью твоего отца. Может, ответка из прошлого прилетела – он же в девяностые опером работал, в нашем, кстати, отделе. Почти легендарная личность, я слышал. Честность, неподкупность, смелость на грани риска.

- За ту смелость его и подрезали. Еле выкарабкался. И, кстати, преступника не нашли.

- Тогда мало кого находили. Сам знаешь, какое время сволочное было. В общем, оттуда могли отголоски донестись. Может, кого-то он все-таки посадил, а тот недавно освободился и отомстил. Или дружкам заказал. Тут вариантов множество. Или в современности кому-то насолил, помешал, услышал чего случайно. Он пенсионер был, подрабатывал лесником в Болотовском заказнике, жил на территории.

Там после Чернобыля закрыто было для посещений. За пару десятилетий природа восстановилась так, что даже, говорят, медведи заходят. Не говоря про кабанов, косуль и прочую живность. Заказник недавно открыли. Многие бегают туда по ягоды-грибы. Особенно шустрят те, кто «гробовые» получает. Наведываются и любители пострелять. Потом в баньке попариться, шашлычка поесть. Твой папа организовывал. Может, чего услышал, не предназначенного для его ушей. Хотя высокие шишки туда не заглядывали – уровень не тот. Но кто знает… А дочь пришла проведать.

- Нет. Она тоже с ним жила. Квартиру городскую сдавали. Я сегодня утром туда сгонял. Нормальная семья, двое детей. Сказали – снимают у Матвея Сергеевича. Все официально, договор показали.

- Значит, их отбрасываем, как подозреваемых в уловках с жильем. Будешь выселять?

- Конечно. Глупо у знакомых ютиться, если свое жилье есть. По поводу орудия убийства можешь что-нибудь сказать?

- Немного. На месте преступления оружие не нашли, только две гильзы. Отправил баллистикам в область. Скорее всего пистолет Макарова. Точнее – после экспертизы.

- Отпечатки?

- Только твоего отца и сестры. Киллеры отпечатков пальцев не оставляют. Способ убийства – его отпечаток. Ты же видел – работал профессионал. Надо в архивах проверять на предмет случаев из прошлого. Запросы делать.

- Сделал?

- Запросы сделал, жду. До архивов руки пока не дошли.

- Следы обуви, машины?

- Следы если и были, их затоптали наши «специалисты», первыми прибывшие на место. До них потоптались рыбаки, которые приехали порыбачить на зорьке. Вечером зашли к Матвею Сергеевичу поделиться карасями, обнаружили два трупа. Они и сообщили. Отпечатков протекторов на подъезде к хозяйству полно. Сам понимаешь, туда многие приезжают охотиться, рыбачить. Слегка браконьерничают - с разрешения высокого начальства. Самые заметные следы криминалист отгипсовал и взял на экспертизу. Тоже жду.