Легенда о Станимире

Внутри было пусто и тихо. Сводчатая земляная пещера с холодной печью посередине. Тут было спокойно и ощущалось безопасно. Станимир хотел было подойти к печи и потрогать ее выбеленный бок, чтобы убедиться, давно ли ее топили, но замер как вкопанный и снова потянулся за самострелом. Тут же вспомнил, что до сих пор не подпоясан, а сам шляется по упокойным местам. Промолвил устный оберег и уставился на черную троицу, заставшую его врасплох. На печи безмолвно и недвижно сидели кот, пес и петух. Все трое черные как смоль, лишь глаза звездами сияют. Будто углем нарисованные, но до жути настоящие, сидели они как статуи и глядели на гостя.

Станимир с опаской приблизился к печи и заглянул в устье. Там было пусто и холодно, как в катакомбе. Законник обошел печь, не сводя взгляда с чудной троицы, и обнаружил дровницу. Осталось в ней всего ничего, но для растопки сойдет. Хоть согреться чуть-чуть, а там, может, и сон до утра одолеет. Станимир разжег огонь и присел на утоптанную землю поближе к теплу. Землянка мигом наполнилась жаром, и в печи приятно затрещало. Законник вынул из сумки безмолвный череп, встревожившись, что тот окончательно помер, а следом достал краюху белого хлеба. Ах, жито мое, жито, как кстати ты мне пригодилось! Станимир хотел было вцепиться зубами в благоухающий хлеб, как вспомнил завет. Кто мы, если не чтим их? Грязные твари, счастья недостойные.

Законник разломил горбушку пополам и кинул часть в печное устье. Спасибо за кров недолгий, спасибо за дом временный. Не успел Станимир откусить свою долю, как огонь загудел, окрасился синим, и по земляным стенам побежали странные тени. Печь ожила и давай причитать. Станимир чуть отстранился, так стало жарко, но опасности не почуял, поэтому остался сидеть. Нахмурился, что-то припомнил и спросил, наконец:

– Печник, ты чтоль? Я-то думал, ты байка для малышни!

– Сам ты для малышни! – раздалось в ответ.

– Да ты не серчай, я же просто спросил. Не думал, что мелкие духи тут обитают!

– Сам ты мелкий! – разъярилась вдруг печь и стала плеваться синим огнем.

– Да хватит тебе! Я же с угощением пришел, а ты мне грубишь. Кто же гостю грубит?

– Ты уж прости, ко мне давно никто не захаживал, – примирился огонь. – Я Пещ, брат Щура, но тот давно покинул эти края. А ты удалец, что сумел Дрёму пройти, впечатлен!

Законник вопросительно склонил голову и надкусил жито.

– Дрёма? Я думал, что во Сне.

– Плохо думал, значит! Там, откуда ты заявился, не знают географию Сна?

– Нет, – только и ответил Станимир. – Не знают.

– Так вот знай, ты прошел Дрёму, скорбную пустошь мира Снов, в которой сгинули и не такие молодцы. А ты, доходяга и оборванец, как-то сумел пересечь этот гиблый простор.

– Спасибо, грубиян, – отозвался Станимир не без гордости.

Многие не сумели, а у него получилось. Ну не чудо ли?

Кот, пес и петух все так же неподвижно сидели на печи. Их черные силуэты слегка дрожали в мареве горячего воздуха.

– А это кто? – спросил законник.

– Мои друзья, обереги. – ответил Пещ. – Защищают меня ото всяких. Другой вот не сумел тут остаться, ушел.

– Кто другой? – мигом оживился Станимир. – Кто тут еще проходил?

– Да какой-то дурак, весь изрезанный, вялый и злой. Но не выдержал взоров моих оберегов и вышел, рассыпаясь в проклятиях. Да бестолку. Проклятия лишь для живых.

– Надо думать, – только и ответил законник. – Кажется, он тот, кого я ищу.

Пещ замолк, будто задумался, а может, просто краюшку дожевывал, дотлевал.

– Выглядел тот, другой, больно мерзким, я бы к нему не совался, если хочешь знать мой совет.

– Не хочу.

– Ну теперь уже поздно. Слушай-ка дальше.

– Не буду.

– Придется. Иначе никак.

– Эх, говори.

– Переночуй-ка ты тут, а утром пойдешь. Давно я живых не видал и не грел. – как бы между прочим заметил Пещ, но в предложении его сквозила мольба.

Станимир задумался немного и решил, что это дельный совет, хоть и хотелось отказаться, чтобы печника раззадорить. С этими духами нужно пожестче, не то они вмиг на шею усядутся и начнут верховодить. Встречал законник одержимых людей на промерзших ярусах мегалитов, но то было другое. То было страшно. Безумные духи, потерявшие свои вотчины, коверкались до неузнаваемости и в бешеной дикости порабощали людские умы. Пещ был вроде здоров, хоть и чудной.

– Что-то еще? – пришпорил печника Станимир.

– Оставь-ка мне череп несчастного бойца, что ты носишь с собой. Мне хоть будет с кем поболтать, когда ты уйдешь и сгинешь в лесу.

– Ты знаешь про лес? – сменил тему законник. Он бы с радостью расстался с жуткой черепушкой, но не мог нарушить данного слова.

– Конечно же знаю, от чего бы не знать? Это граница Грёз! Какой же ты неуч.

– Сам ты неуч, – огрызнулся Станимир.

– Не оскорбляй меня в моем же доме! – взвился Пещ огнем из трубы.

Три черных оберега даже не моргнули.

Законник поднял ладони в примирительном жесте и, признав измождение, устроился на дерюгах у покатой земляной стены на ночлег. Пещ что-то еще говорил, Станимир кивал с закрытыми глазами. Задумчиво потрескивали горячие угли в печи, под потолком клубился ароматный дым, дерюги пахли горькими целебными травами. Станимир отметил, что печник давно уже обращается не к нему, но к черепу, а тот охотно тому отвечает. Вот и встретились две недотроги, подумал законник и в мертвецкий сон провалился.

Глава 3. Сытная каша, черный ухват и колодец роя

В землянку подуло свежим утренним ветерком. Станимир всхрапнул, заворочался и открыл глаза. Понапрягал мышцы, размялся, не вставая с дерюг, пошевелил пальцами на ногах. Сел и огляделся. Печь посреди землянки стояла безмолвной, но все еще горячей. Череп бойца, накануне оставленный ровно, лежал на боку. Верно, до поздней ночи болтали. Троицы черных зверей-оберегов нигде не было видно. Тишина, хорошо. Снаружи доносилась какая-то мелодия. Простая, нелепая, но такая манящая. Неужели птицы? Дома все птицы давно замолчали, а тут, на Буяне, поют. Вот чудеса!

Станимир поднялся, надел высохшие башмаки, отряхнулся и подошел к печи. Заглянул в устье, а там — глиняная корчага, полная каши. Не меньше крынки! А пахнет-то как! Законник поколебался, но лишь мгновение, ухватил тару за ручки и потянул на себя. Корчага оказалась тяжелой, горячей, но пальцы не жгла. В одну из ручек продета деревянная ложка. Станимир растерялся, не поверил, что кто-то ему столько каши оставил, и поискал глазами другую посуду. Ни ложек, ни кашников нигде не валялось. Только он, печь и череп безмолвный. Неужели подарок от Пеща?

Присел Станимир рядом с костяшкой, ноги скрестил и поставил корчагу промеж бедер. Запах хлебный, сливочный, терпко-сладкий, как от прелого сена. Слюнки так и потекли. Взял законник ложку крепко и погрузил ее в кашу. Густая, на молоке, что ли. Станимир зачерпнул немного и попробовал. Неужели настоящее, а не субститут с подземных ферм? Странное такое. Но вкус дивный! Законник и не заметил, как опустошил горшок наполовину, и только потом разогнулся и тяжело выдохнул. Все тело изнутри нагрелось, жизнь в нем расширилась, расправила все складочки и все загибы. Наконец-то Станимир ощутил себя цельным и здоровым. Попробовал обратиться волком, но все еще никак.

Вдруг рядом что-то заскреблось – череп очнулся. Станимир поставил его ровно и развернул к себе ликом.

– Глаза появились! – удивился законник. – Огоньки жаркие, рыжие, будто пуговки из жидкого пламени.

– А то, – ответил череп, – это мне Пещ подарил, за то, что беседовал с ним до утра.

– Спасибо, что выручил, родной, – подмигнул черепу законник, – иначе он бы меня своим трепом доконал.

– Ему тут одиноко.

– Я знаю.

– Дай каши, страсть как охота.

Станимир нахмурился, прикидывая, стоит ли тратить еду на костяшку или лучше пожадничать. Череп тем временем распахнул пасть с жадным скрипом. Лежит, ждет, глядит своими огоньками прямо в душу, немо клянчит. Станимир зачерпнул каши и вывалил ложку прямо черепу в зев. Тот закрылся, зубами застучал и странный звук издал, будто проглотил. Снова открыл, мол, еще давай.

– А ты это как? – удивился законник.

Нагнулся пониже, пытаясь разглядеть, куда каша ушла.

– Да откуда мне знать? Давай еще ложку. – нетерпеливо потребовал череп. – Жуть как скучал я по смертной еде.

– Ты что это, кашу под темечком спрятал? – не унимался законник.

– Да не знаю я! – проклацал череп сердито так, что вокруг него земляная пыль заплясала. – Ты вот знаешь, зачем тебе селезенка?

– Неа, – ответил законник, понимая, к чему клонит костяшка.

– Ну вот и я так же! Куда девается, не знаю, но кушать охота.

Наелись путники каши и принялись собираться в дорогу. Станимир подхватил свой мешок, подошел к печи и положил ладонь на беленую стенку. Закрыл глаза и беззвучно зашептал, от души, от сердца благодарность отдал, всю без остатка и без утайки. Добрые слова заструились вдоль вен и впитались в теплый камень печи. Может, еще встретимся, родной, на другом конце света.

Станимир поднял череп и хотел было сунуть его в мешок, но тот заартачился. Да что с ним такое сделалось? Неужели Пещ вместе с глазами подарил ему и частичку своего склочного нрава? А может, в нем просто стало больше воли? Затеплилась внутри костяшки усталая жизнь.

– Там у выхода Пещ и тебе подарок оставил. – сказал череп бойца, сверкая глазами.

– Зачем?

– Он же очаг, должен греть и хранить. Но ему было некого, вот и грустил. Помнишь, как уныло ты без смысла шатался в траншеях? Пещ тебя повстречал, и ты ему смысл вернул. Он тебя обогрел, защитил, накормил и спокойно ушел. За это и благодарен.

Удивленно качая головой, законник подошел к выходу и обнаружил прислоненный к стене черный ухват. Длинная жердь с широкой подковой, какими раньше шуровали посуду в печах. На вид обычный ухват, только черный, как бездна. Не блестит, не отражает. Свет будто в него проникает и пропадает навеки. Брать было боязно, но законник коснулся, и ничего не случилось. Никакого проклятия, никакой боли. Обычный ухват. Только на ощупь чудной, будто уголь. Стылый, упругий, но сажи на пальцах не оставляет. Странная штука, нелепый подарок.

– Это Щур, брат Пеща, – представил законнику череп. – Ты меня меж рогатулины приладь, чтобы я с тобой рядом гулять мог, – подсказал череп, и Станимир сделал как надо.

– Ну вот и отлично, – подмигнул законнику костяшка, – а теперь в путь!

Станимир обернулся. Печь молчала. Но тепло от прикосновения к ней еще долго держалось в ладони.

Снаружи вроде было утро. Тут на Буяне погода шальная: то ветер, то дождь, то штиль, то закат. И не поймешь по облакам, злятся они или просто тоскуют. Там, над ними, вроде бы Солнце, а может, какое другое светило. Станимир еще немного постоял, подышал и двинулся к дальнему лесу, постукивая черенком Щура о камни заросшей мостовой.

Дорога ширилась, укреплялась, стыки меж камней сужались, а форма булыжников становилась ровнее и больше. Вскоре камень жался друг к дружке ровно и плотно, размером как один, и идти стало очень комфортно. Дорога превратилась в настоящий тракт, а значит, впереди ожидала столица этого края, не меньше. На Буяне все было каким-то старым, будто из древних книжек о тех временах, когда сменялись сезоны и люди жили в дружбе с природой.

Бабушка рассказывала зябкими вечерами, плотнее кутая маленького Станимира в стеганое одеяло, что давным-давно, еще до вечных льдов, люди жили под небом и селились вширь, а не вверх. Только с наступлением долгих зим принялись строить высоченные мегалиты и сгонять туда всех, кто не хотел помирать. Многие склавины отказывались от заточений и доживали свои жизни по старинке, на природе. Под фирном и льдами вокруг родного мегалита было погребено множество поселений таких вот отчаянных гордецов. Они рубили леса, жгли костры, пока хлад их всех не побрал. Хлад. Почему бабушка так говорила? Чудное слово, может, восточное?

Станимир шагал по тракту, отстукивая ухватом бодрую дробь. Череп глядел по сторонам своими жаркими глазищами и что-то тихонько напевал. Законник прислушивался поначалу, а потом просто стал мычать в такт. Так и шли путники по пустынной мостовой к лесу Грёз, а затем и сквозь него.

Спустя долгое время пути череп в рогатулине извернулся, пронзительно скрипнув затылком, и уставился на Станимира.

– Не делай так, это жутко, – поежился законник.

– Как, вот так? – переспросил костяшка и заерзала меж ухватских рогов.

– Прекрати, меня аж коробит. Сейчас в мешок суну.

Череп вроде озорно ухмыльнулся, хоть и непонятно как.

– Нам бы привал надо, устал я. – заметил костяшка.

– Отчего ты устал? Я ж тебя несу.

– Стукаться о камни я устал и Щур изучать. Давай сойдем на лужайку, я тебе все про него расскажу.

Слева от тропы, между могучих деревьев, сияла полянка, поросшая изумрудной травой. На ней тут и там плоскими островками качались мелкие цветы, розовые и белые, будто пушистые. Посреди поляны возвышался старый замшелый колодец с островерхой деревянной крышей. Станимир сошел с тракта и, пройдя мимо стволов, провел по одному из них ладонью. Какая замечательная, сильная и крепкая кора! Хотел бы я себе такую же кожу. Вокруг вились жучки, летучие и прыгучие, большие и совсем маленькие, как точки, яркие и невзрачные, милые и уродливые, но все безобидные. Станимир не заметил ни одного гнуса, ни единого паразита, коими кишели подворотни мегалитов.

После законничьей академии Станимир служил на карантинных ярусах. Различные хвори, помешательства, отчаяние и злая магия порождали страшных существ, что отбирали у людей целые районы. В них не оставалось славной жизни, лишь плодились мерзкие, вечно голодные твари, гадили и строили причудливые ульи. Эти ярусы становились зонами отчуждения, и в них строго запрещалось ходить, но все равно там постоянно пропадали люди. В основном нищие да детишки. Ими повелевала жажда наживы. Хоть чего раздобыть и продать, заработать монетку-другую. Это ведь даже не воровство. Добро ведь ничейное лежит, целые ярусы заброшены. Нужно лишь через законничьи кордоны прошмыгнуть и здоровенным жукам в лапы не попасться, плевое дело. Но нет. Если бы в карантинные зоны никто не ходил, вся нечисть бы там давно с голоду перевелась. Но авантюристы собою кормили тот гнус и питали колонии.

А тут, на Буяне, хорошо, здесь можно бы жить. Здесь так тихо и мирно, только пить хочется. Станимир подошел к колодцу в надежде напиться и умыться, нагнулся над зевом и, вскрикнув, отпрянул. Вместо воды он увидел осклизлую шахту, полную отвратительных тварей с карантинных ярусов мегалитов. Откуда они здесь взялись? Гигантские жуки, дергливые, суетные, на длинных членистых лапах, со вздернутыми к небу пухлыми брюшками и низко опущенными башками со множеством жвал, принялись рваться из пустого колодца. Сотни тупых желтых глаз горели неистовым голодом. Хитиновые глотки стрекотали, клокотали и утробно визжали, остроконечные лапы взрывали дерн и секли траву. Полянка стремительно наполнялась смрадом многолапых скрежещущих туш.

Одна из тварей заметила Станимира и бросилась на него без опаски. Законник широко размахнулся и ударил жука черепом на рогатулине. Тварь затрещала, повалилась на спину, взбесилась и хотела обратно вскочить, но Станимир проткнул ее насквозь черенком. Брюшко продавилось, лопнуло, и траву окатило густой вонючей слизью.

– Не так! Не так надо! – закричал череп и привлек внимание остального выводка.

– Да откуда мне знать, как надо? – выкрикнул законник и бросился к тракту за перелеском. – Сейчас бы самострел, да кедрачом их в ошметки, кедрачом!

– Чурай их! Чурай! – верещал костяшка, болтаясь на рогатулине.

– Совсем дурной? Их заговоры не берут, это же кворчи, у них душ нет!

– Стой, говорю! – вопил череп. – Поворачивайся и черти межу!

Делать было нечего, свара тварей нагоняла, смертоносные лапы тарабанили уже в каких-то локтях от пяток законника, а скрежет жвал заранее, в предвкушении молотил воздух. Станимир круто развернулся и хищно припружинился к земле. Эх, сейчас бы волком обратиться и дать этим гадам свой смертный бой! Законник покрепче схватил древко ухвата и широко чиркнул по земле.

– Чур нас! – гаркнул череп.

Узкий черный разрез устремился вправо и влево, до окраин лужайки. Взметнулись вверх отсеченные травинки и бутоны полевых цветов, да так и повисли в воздухе. Законник уперся ногой основательно в землю, втянул шею в плечи и выставил ухват для защиты, готовясь сшибиться с отвратительным роем.

Кту-у-у-ун!

Вдруг раздался отовсюду густой могучий звон. Твари на всем скаку налетали на невидимую преграду и сминались об нее, как ветошь, налетали друг на друга, резались острыми лапами, визжали и стукались рваным хитином. Бурая волна насекомых вся расшиблась насмерть о непреодолимый барьер. Изломались гады, задергались в предсмертных муках, принялись расползаться из последних сил. Но Станимир ждать не стал, едва оправившись от изумления, он пересек границу чура и стал разить недобитых концом ухвата, пробивая бошки уродливых тварей.

Вконец запыхавшись, Станимир оглядел полянку. Всю ее устилали жуки, теперь уже безмолвные и неподвижные, с торчащими к небу лапами, как лом на пепелище. Вроде бы тихо, все передохли. Ай да Щур, ай да молодец.

– Мы все молодцы, – отозвался костяшка.

Глаза его потухли, едва тлели. Обессилил совсем.

– Это точно, родной, это точно, – согласился законник, присаживаясь на край колодца.

Внутри было чисто и водно. Никаких следов слизи от жучиных вторженцев. Только свежая, прозрачная вода.

Станимир зачерпнул живительную влагу ладонью, принюхался и отпил. Хорошая, бодрая. Не спрашивая, он наклонил ухват рогатулиной вниз и дал черепу напиться. Тот жадно заклацал челюстями и забрызгал Станимиру всю рубаху.

– Спасибо, Стан, удружил. – прохрипел череп. – Но зачем ты их позвал?

– Кого их? – удивился законник.

– Да этих скребунов окаянных! Ты о них вспомнил зачем-то, колодец их тебе и подал. Все знают, что любой колодец таит испытание. Не добыть воды, не пройдя обряд. Вот ты и выбрал, что надобно преодолеть. Что изводило тебя застарелой виной.

Станимир не ответил, опустил подбородок на грудь и крепко задумался. Посидел, поразмыслил и решил все костяшке поведать.

Дело было давным-давно, после академии я стоял на кордонах у зараженных ярусов. Тогда было страшно, голодно и холодно. В любой миг мог открыться нарыв — так мы звали жучиные набеги. Сладить с ними было непросто. Представь: хитиновые образины высотою по ребра, все в шипах и хребтах, несутся толпой и остервенело визжат. Это твари не простые, их породили нарушенные запреты. На некоторых ярусах преступались табу, то ли от отчаяния, то ли в безумии, а коль нарушишь запрет — жди беды. Такова воля древней магии моего мира, она не прощает ошибок и неуважения.

Я люд в карантин не пускал, но и не сильно мешал. Была одна группа ребят удалых, в которых я узнавал себя молодого. Они нередко ныряли в отчужденную зону и выносили оттуда разные ценности. У них неплохо получалось, а мне мзду приносили по возвращении. Но я их не покрывал.

Тьфу, зачем я лгу тебе, костяшка?

Покрывал же, конечно. Я ничем не рисковал, а они мне полезности носили. Я их обменивал и жил получше многих законников. Была бы тогда бабуля жива, она бы точно прознала и такого поноса бы мне науськала, что я бы вовек не обтерся. Но к тем годам она уже померла, и жить стало тяжко. Я ненадолго забыл о заветах, что она мне оставила, и шлялся по темной тропе жизни. Однажды те ребятишки не вернулись, сгинули в зоне, сам понимаешь. С тех пор я ношу вину, что выплеснулась из колодца.

Станимир стыдливо повернулся к черепу и заметил на краю колодца, аккурат между ним и ухватом шнурок с нанизанными пуговицами. Законник побледнел и дрожащей рукой поднял талисман. Простой холщовый шнурок, а на нем пуговки, все разные, большие и малые, круглые и плоские, красные, черные и деревянные. Каждая пуговка означала удачную ходку тех сорванцов в отчужденную жуками зону. Откуда оно здесь взялось? Что за зловещий подарок? А может, символ прощения?

Череп опять со скрежетом развернулся в рогатулине и глянул на Станимира.

– Мы все творили глупости. Я так точно, хоть и не помню. Даже имя свое позабыл, представляешь? Но мне нравятся ритмы. Как клацают мои зубы, как ты черенком отбиваешь дробь по дороге. Привяжи-ка этот шнурок, пусть стучит пуговками по ковке ухвата и напасти от нас отгоняет.

– Ладно, – согласился Станимир. – Вроде дельный совет.

Все же знают, что злые духи недолюбливают музыку ветра. Их воротит и от стука горшка на шесте, и от перезвона колокольцев, и от цоканья дощечек, подвешенных под потолком.

Станимир закрепил шнурок на конце рогатулины и на ощупь пересчитал пуговицы. Не уберег, оплошал. А должен был сделать как надо, по чести, по долгу.

– Не кори себя, родной, – отозвался череп на тяжкую думу законника. – Коль жаждешь искупления, ищи-ка культиста, он времени даром не терял. Уже небось Дрёму прошел, а мы лишь в начале. Во Сне нет безопасных местечек. Как в каждом добром человеке есть червоточинка, так и в Дрёме есть место Кошмару. И ты свой сумел превозмочь.

Станимир поднялся, напился воды, умыл лицо, обтер шею и за ушами. Решительно кивнул своему отражению в колодезной воде и отправился по тракту вглубь Дрёмы, ведомый надеждой исполнить свой долг, как поклялся однажды.