Любимая игрушка для эльфов

У решётки он остановился.

— Я ещё приду, — сказал он. — Не каждую ночь, а когда смогу. Поговорим или иногда просто посидим молча.

— Хорошо.

— И ещё. Утром принесут одежду. Не плащ — нормальную. Робу, как у Ллиэны, только новую. Я попросил не тянуть. Вторую ночь сидеть в белье и моём плаще — это уже даже для этого дома перебор.

— Спасибо.

— Не за что.

Он повернулся и пошёл к лестнице.

У первой ступени остановился ещё раз.

— Ника Светлановна, — сказал он, не оборачиваясь.

— Да?

— Подумай.

И ушёл.

Ника долго сидела на настиле, глядя на пустой коридор, на белый ровный огонь факела, на то место, где он сидел.

Под кожей у неё жар больше не гудел. Зверь свернулся клубочком где-то у самого сердца и слушал.

А она думала.

ГЛАВА 7. АУКЦИОН НАЗНАЧЕН

Утром, как и обещал Кассиэль, ей принесли одежду.

Стражник в сером без имени, тот самый, что вчера вёл Ллиэну на круг, открыл решётку, бросил на настил тёмный свёрток и буркнул:

— Надевай. Не возись.

Ника развернула. Это была роба — из плотной серой ткани, грубой, но новой. Без следов крови, без штопки, без чужих запахов. Рядом — длинная нижняя сорочка из чего-то тонкого, белёного, и пояс — простой верёвочный.

Она одевалась под взглядом стражника. Он смотрел не как Тэрион — без сладострастия, без интереса. Так смотрит охранник в супермаркете на манекен, который переодевают рабочие. Скучающе.

Ника впервые за двое суток оказалась полностью одетой.

Только в тепле Ника поняла, насколько промёрзла за двое суток. Её затрясло от резкой смены холода и тепла.

— Сапог нет, — буркнул стражник. — Босая до телеги. Не положено.

— Хорошо.

Он сплюнул в углу — рядом с горшочком Ллиэны, где плавала её зелёная травинка, — и ушёл.

День прошёл странно.

Ллиэну больше не уводили. Третий круг отложили, как поняла Ника из обрывков разговоров. Тарок, видимо, был занят чем-то наверху. Может, к Аэлинору прибыли гонцы. Может, что-то ещё.

Они с Ллиэной разговаривали мало. Ллиэна берегла дыхание — но дышала уже спокойно, без того влажного «хх-хх», что было после двух кругов. Раны её оставались внешне страшными, но внутри, как Ника уже знала, всё было гораздо лучше, чем по виду.

— Сегодня третий день, — сказала Ллиэна в какой-то момент, не глядя на неё. — Считаешь?

— Считаю, — сказала Ника.

— Завтра.

— Знаю.

— Они придут с самого утра. До солнца. Так удобнее везти — пока стражам холодно и они не сонные.

— Хорошо.

— Ника, — сказала Ллиэна.

— Что?

— Тот, кто приходил к тебе ночью, был он?

Ника замерла.

Она ничего не говорила. Кассиэль ничего не делал шумного. Он сидел в коридоре. Если Ллиэна спала, она не могла его слышать.

— Откуда ты знаешь? — спросила Ника.

Ллиэна не ответила сразу.

— Я не спала, — сказала она вполголоса. — Я плохо спала этой ночью. Я слышала ваши голоса. Не слова, только интонация. У него красивая интонация. У него интонация человека, который чего-то хочет, но не может себе позволить хотеть. Я знаю эту интонацию. У меня она тоже бывает.

Ника подняла голову.

— Ллиэна. Я никогда…

— Я не спрашиваю, что у тебя с ним. Я спрашиваю — это был он. Бастард Серебряного Дома.

— Да.

— Хм.

Ллиэна задумалась.

— Это, — сказала она наконец, — может быть хорошо. И может быть скверно. И, скорее всего, и то и другое сразу. Просто будь осторожнее. Они умеют так — у нас они тоже умеют так. Сидеть в подземелье на полу. Говорить про кота на подоконнике. И потом, через год, ты понимаешь, что ты замужем за войной.

Ника не нашлась, что сказать.

День тянулся.

Ника думала.

«Третий вариант. Найди третий вариант. У тебя три дня, и сейчас третий».

Ничего у неё не находилось.

Третий вариант, который ей предлагал Кассиэль, был очевиден до невозможности: показать им, что у неё есть исцеляющая сила, и пусть они оставят её в Серебряной башне в обмен на эту силу. Это было то, что хотел Кассиэль. Это было то, что Ллиэна запрещала «никогда, никому».

И в этом противоречии Ника застряла.

Она думала про лесную Эрвэ-Нэи, которую держали в башне восемьдесят лет. Она думала про южные рынки, про «работу над её характером» на полгода. Она думала про маму в Калуге.

Ни одна из этих мыслей не давала ответа.

К вечеру у неё разболелась голова. К ночи — заломило затылок. Она легла, накрылась плащом Кассиэля и попыталась уснуть.

И вот именно в этот момент, на тонкой границе сна, в подземелье открылась железная дверь.

Не Кассиэль.

Шаги были тяжёлые. Один человек. Сапоги — большие, с металлическими набойками.

Ника подняла голову.

В коридоре, у решётки её камеры, стоял Вэйрон.

Вэйрон пришёл один, без стражи и сопровождения.

В руке у него был ключ.

Ника всё поняла за полсекунды.

Тело распознало опасность раньше, чем мысль успела оформиться — как дома, когда по шагам в подъезде понимаешь, что пришёл не тот человек.

Она села неторопливо, удерживая лицо спокойным. Так садятся не испуганные — так просыпаются после тяжёлого сна.

— Вэйрон, — сказала она ровно.

Он улыбнулся. Шрам через губу шевельнулся.

— Ах, — сказал он мягко. — Уже знает моё имя.

— Здесь все его знают.

— Хорошо. Это сокращает разговор.

Он повернул ключ в замке. Замок щёлкнул. Решётка отошла.

— Кассиэль сказал, без слова Аэлинора никто… — начала Ника.

— Кассиэль много чего сказал, — спокойно ответил Вэйрон, входя. — Кассиэль — бастард. А я — лорд Багряного Дома. Когда лорд хочет проверить товар перед караваном, ему не нужно слово другого лорда. Это его право проверить, что товар не испортили за ночь.

Он прикрыл за собой решётку — но не запер.

Это было важно. Ника заметила. Незапертая решётка означает «я скоро уйду» или «я не хочу, чтобы потом сказали, что я её удерживал». Это была заготовка на будущий рассказ.

— Я не испорчена, — сказала она ровно.

— Я в этом не уверен, — сказал Вэйрон и сделал к ней шаг. — Тэрион на осмотре сказал, что у тебя бёдра нерожавшие. Это меня заинтересовало. Я хочу убедиться. Своими глазами.

— Вэйрон, — сказала Ника.

Он сделал ещё шаг.

В камере было пять шагов в длину. От настила до противоположной стены — три. У Ники не было оружия. У Ники не было пути.

Под кожей её — у самого сердца — тёплый зверь медленно, как кошка, открыл один глаз.

«Не сейчас, — сказала Ника зверю мысленно. — Не сейчас, ты меня тогда выдашь».

Зверь не послушался. Зверь начал сжиматься, как пружина.

— Вэйрон, — сказала Ника снова. Громче.

— Не кричи, — сказал он мягко. — Стража наверху знает, что я здесь. Не услышит. Ллиэна — крикнет, конечно, но Ллиэна сейчас очень устала после кругов. Ей завтра ещё на третий идти. Никто не услышит, ничто.

— Меня зовут Ника.

— Ах. Да. Имя.

Он улыбнулся той самой улыбкой, которая ей не понравилась ещё в Малом зале.

— Знаешь, ничто, я ведь не собирался тебя ломать. Аэлинор прав: товар без следов дороже. Синяков на лице не будет, кожу я не порву. Я хочу оставить южным купцам подарок — маленькую метку, чтобы они знали, чьим товаром ты была первой. На юге такое понимают. Иногда это даже поднимает цену.

Он подошёл ещё на полшага.

Ника встала с настила.

Сделала это медленно. Без рывка. Просто встала. Спина к стене. Босые ноги на холодном камне.

Тёплый зверь у её сердца уже не лежал. Тёплый зверь был на полу, прижавшись к полу всем брюхом, готовый прыгнуть.

— Не подходи ко мне, — сказала Ника ровно.

— Ах.

Он поднял руку — мягким, ленивым жестом, — и в этой руке мелькнул маленький нож. Не для боя. Тонкий, короткий, такой, каким срезают пуговицы.

— Ничто, — сказал он почти ласково. — Резать тебя не буду. Только робу по шву. Потом зашьют, и утром Аэлинор ничего не заметит. Ни следа. Ни повода задавать вопросы. — Он усмехнулся. — Только одна метка. На память.

— Не подходи, — повторила Ника.

Он подошёл.

Левая рука его легла ей на плечо — твёрдо, профессионально, той хваткой, которой удерживают сопротивляющихся. Правая, с ножом, потянулась к воротнику робы.

И в этот момент в Нике сорвалось что-то.

Она не успела ни подумать о магии, ни позвать золотой свет.

Что-то другое.

Что-то очень простое, очень человеческое, очень земное — то, что у логопеда из районной поликлиники сидит всегда внутри и иногда срывается в маршрутке, когда мужик не той рукой и не туда полез.

Ника не подумала. Она дёрнула голову вниз — и зубами впилась ему в большой палец на левой руке. Не сильно — она не успела сильно. Но достаточно, чтобы он рефлекторно дёрнул руку.

И этой освободившейся секунды Нике хватило.

Она ударила.

Ладонью, всеми пятью пальцами, ногтями — наотмашь, снизу вверх, как её в подъезде давным-давно учил отчим: «если когда-нибудь полезут, бей ногтями по лицу, остальное он простит — лицо нет».

Ногти её прошли по щеке Вэйрона — от подбородка до виска, мимо шрама. Четыре длинные борозды. Сразу же из них пошла кровь — немного, но заметно.

Вэйрон зашипел.

Он не закричал и не выругался. Только зашипел — совсем как кот, которого вместо ласки укусили.

И на одно мгновение он остановился.

За это мгновение Ника успела отскочить к перегородке между камерами. К выходу было дальше, и Вэйрон перекрыл бы его первым. Она вцепилась в прутья и развернулась к нему лицом.

— Если ты подойдёшь ещё на шаг, — сказала она громко, очень громко, на весь коридор, — я закричу так, что меня услышит сам Аэлинор. Я закричу: «Багряный лорд режет товар без слова Высокого Дома». И ты пойдёшь объясняться. Со ссадинами на лице. Со следами зубов на пальце.

В соседней камере шевельнулась Ллиэна. Ника не оборачивалась, но слышала по дыханию — Ллиэна уже не спала. Ллиэна слушала.

Вэйрон смотрел на неё.

Кровь из четырёх борозд медленно стекала ему по щеке к подбородку.

Он медленно поднял ладонь, провёл по лицу. Посмотрел на пальцы. Кровь была настоящая, тёмная.

— Ах ты ж… — сказал он тихо. — Ты ж, ничто. Ты ж мне лицо…

Он сделал шаг вперёд. И тут Ника закричала.

Ника закричала — без слов, чисто и высоко. У логопедов сильные связки. Звук ударился о железную дверь наверху, вернулся от стен и заполнил подземелье.

Вэйрон замер.

И в этот момент в соседней камере раздался хриплый, очень ясный голос Ллиэны:

— Багряный лорд в камере у человека без позволения Аэлинора! Я свидетельствую! Дом Долгой Воды свидетельствует! Если ты убьёшь меня сейчас — Аэлинор узнает по тому, что моё дыхание оборвалось. Допрашиваемых не дозволено убивать без слова Верховного!

Это было сказано так чётко и так правильно — на каком-то особом, формальном языке дознавателей — что Вэйрон замер второй раз.

И в третий раз он замер, когда наверху, за железной дверью, раздался топот.

Шум наверняка услышали наверху. Вэйрон понял это одновременно с Никой.

— Ты, — сказал он Нике тихо. — Ты сегодня очень удачно проснулась, ничто. Очень удачно для тебя. До утра.

— Меня зовут Ника, — сказала она, всё ещё держась за прутья решётки.

— Ника, — повторил он шёлковым голосом. — Хорошо. Я запомню. Когда тебя завтра погрузят в телегу — я приду с тобой попрощаться. Через щель в борту телеги. Аэлинору это никак не помешает. И там нас никто не услышит. Понимаешь меня, Ника?

— Понимаю.

— Хорошо. До утра, Ника.

Вэйрон вышел быстро и с пугающим самообладанием. Решётку прикрыл, но не запер — вероятно, чтобы наверху нельзя было доказать, кто именно вошёл. По коридору и лестнице его шаги звучали ровно, будто он возвращался с обычной прогулки.

Через секунду на лестнице появился сам Тарок и ещё двое стражей.

— Что было? — рявкнул Тарок.

— Ничего, — ответила Ллиэна из соседней камеры тем же ровным голосом. — Человеку приснился кошмар. С новенькими бывает.

Тарок посмотрел на Нику.

Ника стояла у решётки, в новой серой робе, с распущенными волосами. На ней не было ни следа.

Тарок посмотрел на пол у её ног.

На полу, в одной маленькой капельке, лежала чужая кровь. Капелька была почти не видна. Но он, профессионал, её заметил.

Он наклонился, растёр каплю между пальцами, понюхал и только после этого снова посмотрел на Нику.

— Кричала, говоришь, — сказал он медленно.

— Кричала, — ответила Ника. — Сон плохой.

Тарок ничего не сказал.

Он выпрямился. Кивнул стражам. Закрыл её решётку — на этот раз на ключ, плотно. Запер решётку Ллиэны.

И ушёл.

В подземелье снова стало тихо.

Ника опустилась на настил.

Колени наконец не выдержали. Ника съехала по стене на солому, и её затрясло — страх начал выходить из тела.

Ллиэна сказала через решётку — тихо, очень тихо:

— Эрвэ-Нэи.

— Что?

— Ты сегодня сделала глупость. Снова. Но… молодец.

Ника не ответила. Она просто сидела и дрожала.

А Ллиэна, помолчав, добавила ещё одно:

— И ещё, Ника. Если завтра он действительно подойдёт к телеге, я найду способ перерезать тебе горло. Я обещала и выполню. Это будет милосерднее.

— Я знаю, — прошептала Ника. — Я знаю, Ллиэна. Спасибо.

И они обе замолчали.

Где-то очень высоко над ними, в Серебряной башне, лорд Вэйрон Багряного Дома стоял у умывальника, прикладывал к щеке мокрый платок и впервые за очень много лет улыбался не от удовольствия, а от ярости.

Утро всё-таки наступило.

ГЛАВА 8. ДАР РАСКРЫВАЕТСЯ

За час до рассвета подземелье разбудил звон.

Звук был тоньше колокольного звона и глуше удара металла о металл — высокий, сдавленный, почти писк.

Ллиэна подняла голову первой.

— Тревога, — сказала она негромко. — В башне тревога.

— Какая?

— Не пожар и не побег. Что-то другое. — Она прислушалась. — Не общий прорыв Зелёных: его я услышала бы иначе. Внутрь проник кто-то один. Или двое.

В коридоре наверху захлопнулась железная дверь — но не вниз, а наверх. Кто-то вышел, не вошёл. Шаги стражника, дежурившего у входа, ушли куда-то в сторону. И ещё одни шаги — спускавшиеся, — резко остановились на середине лестницы.

Потом стало совсем тихо.

Потом — Ника услышала отчётливо — на лестнице что-то упало. Тяжёлое.

И сразу после этого — шаги. Не вниз, не вверх, а такие, какие бывают, когда человек, шатаясь, спускается по последним ступенькам, потому что не может остановиться.

В коридоре, у решётки её камеры, кто-то упал.

В дверях стоял не Вэйрон, не Тарок и не Кассиэль, а совсем молодой парень.

Стражник. В тёмной кожаной куртке Серебряного Дома, с коротким клинком, выпавшим из руки. Светло-русые волосы, коротко остриженные, как у новобранца. Лицо узкое, скуластое. Лет двадцать, может, двадцать два.

И из левого бока у него торчало что-то тонкое.

Стрела.

Не их, серебряная или железная — другая. Тёмно-зелёное древко. Оперение из мелких листочков, склеенных вместе. Лесная.

«Зелёные», — поняла Ника.

Стражник упал не у её решётки — чуть в стороне. Упал на бок, лицом к её камере. Глаза у него были ещё открыты. В них стояло то самое последнее удивление, которое бывает у человека, который только что был жив, шёл по делам, потом во что-то уткнулся — и не успел даже понять, что именно случилось.

— Ох, — сказал он шёпотом. — Ох. Какая… какая ерунда.

И начал умирать.

Он перестал нормально дышать. Без красоты и героизма — воздух просто больше не проходил.

Ллиэна в соседней камере замерла.

— Не лезь, — прошептала она. — Ника. Слышишь меня. Не лезь. Стрела наверняка с ядом. Я узнаю это оперение. Это сонная смола. Без противоядия он умрёт за минут пять. С противоядием — выживет. Но яда у тебя нет. И ты не лекарь. Не лезь.

Ника не двинулась.

Она смотрела на парня.

Он, оказывается, тоже смотрел на неё. Он не понимал, что она в клетке. Он не понимал, наверное, ни кто она, ни откуда, ни почему. Он просто видел перед собой женщину, не понимал, почему он на полу, и пытался у неё попросить о помощи только взглядом.

— Помоги… — сказал он одними губами. — Госпожа…

Госпожа.

Он спутал её с какой-то знатной эльфийкой из верхнего этажа. Может, потому, что у неё были распущенные волосы. Может, просто потому, что в тот миг его мозг уже плохо собирал картинку.

«Не лезь, — сказала Ллиэна».

«Не показывай, — сказал Кассиэль».

«Никому. Никогда», — напомнила она самой себе.

Ника медленно встала с настила.

— Ника, — выдохнула Ллиэна. — Я говорю — нет.

— Я знаю, что ты говоришь, — ответила Ника.

Она подошла к решётке. Опустилась на колени. Просунула обе руки между прутьями.

Ладони пока оставались обычными.

— Сюда, — сказала она парню. — Подползи ко мне сюда. Слышишь меня? Сюда.

Он смотрел на неё. Шевельнул ногой. Не получилось.

— Сюда, — повторила Ника спокойно, голосом логопеда, который ставит «р» восьмилетнему пацану. — Один маленький шаг. Только локтем. Локтем, я сказала. Ну. Хорошо. Ещё чуть. Ну.

Парень полз медленно. Полметра пути до её решётки превратились для него в долгий путь.

Когда его плечо коснулось холодного металла, ладонь Ники легла ему прямо на грудь — слева, где сердце. А вторая — на бок, выше стрелы.

И вот тут — она это разрешила.

Ладони сразу налились теплом.

В этот раз — не маленьким огоньком, как было с Ллиэной. В этот раз — большим.

Свет ладоней Ники из-под прутьев расплеснулся по коридору золотисто-зелёным сиянием. Лёг на лицо парня, на тёмное кожаное плечо, на стрелу, на каменный пол. Тень от прутьев решётки выпала на стену напротив длинной полосой, в которой Ника увидела свою собственную фигуру — на коленях, со светящимися руками — и ей самой стало на миг страшно.

Чужая боль вошла в неё.

Боль яда — особенная. Это была не режущая боль, не жгучая. Это была боль такого свойства, будто все мышцы тела одновременно вспомнили, что они забыли что-то важное, и теперь стонут от тоски. Эта боль вошла в Нику через пальцы, поднялась по рукам в плечи, в грудь.

«Принимай. Принимай и отпускай».

Ника зажмурилась.

Она не «изгоняла» яд. Она не знала, как изгоняют яд. Она просто держала — крепко, упрямо — этого парня тёплым, отдавая ему своё тепло и забирая его чужой холод. Это было всё, что она умела.

Кончик стрелы под её ладонью сначала стал мокрым — что-то из раны пошло наружу. Потом тёплым. Потом она почувствовала кончиками пальцев, как тонкое древко само собой начало сдвигаться — будто плоть выталкивала его, отказываясь дальше держать.

— Дыши, — шептала Ника парню. — Просто дыши. Не пытайся говорить. Только дыши. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Он дышал.

Сначала через раз. Потом каждый второй раз. Потом почти ровно.

Свет в её ладонях держался долго. Дольше, чем с Ллиэной.

Через какое-то время Ника почувствовала, как тело пустеет, словно фляга, из которой долго пили. Голова налилась тяжестью, колени ослабли, зубы заломило от холода.

Она не отпустила.

Когда стрела почти выпала из раны — Ника пальцами, не глядя, чуть подтолкнула её, и древко выскользнуло целиком, мокрое, тёплое от крови и от яда. Положила его на пол.

И ещё несколько секунд просто держала.

— Хватит, — выдохнула Ллиэна откуда-то. Голос её доходил до Ники через вату. — Ника. Хватит. Он жив. Ты больше не сможешь себя поднять. Отпусти.

Ника медленно убрала ладони с груди парня.

Свет погас.

Парень шумно вдохнул — раз, два, три, — и закашлялся. Лицо его, до этого серое, медленно начало розоветь по краям. Глаза стали осмысленными.

Он перевёл взгляд с Ники на собственную грудь. На отверстие в куртке. На стрелу с зелёным древком, лежащую рядом.

Потом — снова на Нику.

И в этот момент Ника поняла, что в коридоре они не одни.

Кто-то стоял у поворота. Прямо у самого края светового пятна от факела. Не Тарок. Не Вэйрон. Не Кассиэль.

Молодой эльф.

В тёмно-серой рабочей мантии ученика-мага, с нашивкой Серебряного Дома на левом плече — серебряная веточка на чёрном поле. Ему было лет, наверное, двадцать пять или двадцать семь — то есть для эльфа это совсем молодой, почти подросток. Светлые волосы, собранные в косу за спиной. Худое узкое лицо. Большие глаза. Тёмно-карие.

Он держал в руках свиток.

Свиток упал на пол.

Молодой маг стоял и смотрел.

Ника поняла — он стоял здесь не одну секунду. Он стоял уже давно. Может, с самого начала. Может, он спустился сюда раньше, чем парень-стражник. Может, он-то и был тем, кто услышал звон тревоги первым и побежал вниз посмотреть.

Он видел всё.

Свет в её ладонях. Зелёный яд. Стрелу, выходящую из тела. То, как розовеют щёки у умирающего.

Эрвэ-Нэи.

Он видел, как Ника Соколова, человек из-за Завесы, рабыня, которую сегодня грузят в телегу, идущую в Карн-Дур, исцеляла стражника Серебряного Дома голыми руками через прутья решётки.

Ника попыталась встать, но ноги не удержали её, и она опустилась на пятки. Молодой маг осторожно подошёл ближе.

Глаза его — огромные, тёмные — смотрели на неё с таким выражением, какого Ника в этом мире ещё не видела ни у кого: ни у Кассиэля, ни у Ллиэны, ни даже у Аэлинора.

Доэн боялся за неё; Ника поняла это по тому, как он оглядывался на лестницу.

— Ох, — прошептал он еле слышно. — Ох, во имя Семи свечей… что же ты наделала, госпожа.

— Я… — Ника попыталась заговорить. Получилось хрипло. — Я… он умирал. Я не могла.

— Я вижу, что ты не могла, — сказал молодой маг тихо. — Я вижу. Это… это — Эрвэ-Нэи. — Он сказал это слово так, как говорят страшное.

— Не зови меня так.

— А как тебя звать?

— Ника. Ника Соколова.

— Ника Соколова, — повторил он. — Я Доэн, ученик второго круга Серебряного Дома. Я нёс наверх отчёт по магии стенового щита, услышал тревогу и побежал сюда. У южного поворота увидел Зелёного — он уже уходил через пробитый щит, я не стал гнаться. Потом нашёл Маркена. Думал, он умрёт: я не лекарь. Я уже почти смирился. А потом спустился и увидел тебя.

Он не закончил.

Он разглядывал собственные руки и не решался поднять голову.

— Кто-нибудь видел кроме тебя? — спросила Ника вполголоса.

— Нет.

— Точно никто?

— Точно. Тарок наверху. Дежурный из южного коридора — там, где Зелёные проникли. Стенового щита не будет ещё две минуты, его сейчас латают. Сюда никто не пойдёт ещё с минуту, может две.

Ника закрыла лицо руками.

«Что же ты наделала, ничто, — сказала она себе её же собственным голосом. — Что же ты наделала».

В соседней камере почти без голоса сказала Ллиэна:

— Доэн.

Молодой маг резко повернул голову.

— Ллиэна? — переспросил он.

— Я тоже.

— Я знал, что тебя сюда привели, — пробормотал он. — Я не спускался. Мне не разрешено в подземелье. Я не должен сейчас здесь быть.

— Тем лучше, — сказала Ллиэна спокойно. — Раз ты сейчас здесь не должен быть, и я тебя здесь не видела, и Маркен тебя здесь не видел, и Ника тебя здесь не видела — значит, тебя здесь не было. Слышишь, что я тебе говорю, мальчик?

— Я слышу.

— Значит, ничего из того, что ты увидел — ты не видел.

Доэн стоял, опустив руки.

Ника подняла на него глаза. У неё дрожали губы.

— Доэн, — сказала она, — пожалуйста. Я тебя очень… я тебя очень прошу.

Он не двигался.

Он смотрел на Маркена. Стражник сидел у решётки, прислонившись к прутьям, и осторожно ощупывал грудь в том месте, где совсем недавно торчала стрела.

Маркен поднял глаза на Доэна.

— Господин… — пробормотал он. — Простите, что я… я не должен был кричать, я…

— Маркен. Смотри на меня. Сейчас встанешь, пойдёшь наверх и скажешь, что выдернул стрелу сам. Яд не успел разойтись, кольцо на правой руке сработало остатком защиты. Всё. Никаких чудес, никакой Ники. Сможешь?

— Я понял, — сказал Маркен тихо. — Только… только кольцо было пустое, господин. У меня в нём силы давно не оставалось, оно давно пустое.

— Этого, — сказал Доэн без нажима, — никто кроме нас с тобой не знает. Сейчас в нём была сила. Тебе ясно?

— Ясно, господин.

Доэн повернулся к Нике.

И сказал ей одно слово.

— Кассиэль.

Не вопрос. Утверждение.

— Что — Кассиэль? — прошептала Ника.

— Кассиэль про тебя знает или нет?

Ника опустила глаза.

— Он… он догадывается. Я не показывала. Он сказал, чтобы я не показывала. Никогда.

Доэн закрыл глаза.

— Это хорошо, — сказал он шёпотом. — Это хорошо, госпожа Ника Соколова. Это значит, что я бегу не к Аэлинору. Я бегу к нему.

— К кому именно?

— К Кассиэлю. Сейчас. Если я пойду к Аэлинору, через час здесь будут старшие маги и тебя унесут не в караван. На верхний этаж, в северное крыло главного корпуса. Оттуда живыми не возвращаются. Так что выбирай быстро.