Тонкая нить

Ксюша вздохнула, но уже тянулась к холодильнику с реагентами.

— Если запустим экстракцию сегодня, то первые сырые данные получим дней через семь-десять. Не раньше. Конверсия — шестнадцать часов, потом очистка, ПЦР-амплификация, подготовка библиотек и само секвенирование.

— Десять дней — это нормально, — кивнула Катя. — Максим Викторович в курсе, что эпигенетика не делается за ночь. Напиши в ответном письме, что результаты будут готовы к концу следующей недели.

— Принято, — Ксюша ловко открыла холодильник. — А вам не кажется странным, что они просят именно эти пять генов? Обычно в таких панелях смотрят хотя бы полсотни маркеров.

Катя пожала плечами, снимая с вешалки лабораторный халат.

— Корпоративные заказчики часто сами не знают, чего хотят, или экономят бюджет. Может, их HR-отдел начитался популярных статей про «ген эмпатии» и «ген агрессии» и решил проверить своих топов именно по ним. Наша задача — просто выдать им цифры. А интерпретируют их пусть сами.

— Логично, — согласилась Ксюша, надевая перчатки. — Тогда я начинаю экстракцию.

— Давай. Я загляну завтра утром проверить этапы, — Катя бросила взгляд на штатив с двадцатью пробирками. Обычные пробирки. Обычный заказ. — Хорошего вечера, Ксюша.

— И вам, Екатерина Валерьевна!

Катя вышла из лаборатории, закрыв за собой дверь. В коридоре было тихо. Она надела пальто и пошла к лифту, думая о том, что дома её ждет пустой холодильник и нужно обязательно заехать в магазин за продуктами.

Она совершенно не подозревала, что в двадцати маленьких стеклянных колбах, которые Ксюша сейчас аккуратно перенесла в центрифугу, скрыта тайна, которая через неделю перевернет её жизнь с ног на голову.

Глава 29. Алкаш

Евгений стоял около кабинета заведующего родильным отделением и смотрел на свои руки. Они дрожали. Крупные, мозолистые руки электрика, которые ещё вчера держали инструменты, а сегодня не смогли спасти никого.

— Соколов? — врач вышел из соседней палаты, снимая маску. Он выглядел уставшим. — Проходите.

Они зашли в кабинет и сели на диван.

— Я уже говорил по телефону, — начал врач, глядя в историю болезни. — Эмболия околоплодными водами. Осложнение редкое, но молниеносное. Мы потеряли и мать, и ребёнка.

Евгений молчал. Он смотрел на свои ботинки.

— Как это... молниеносное? — хрипло спросил он.

— Это значит, что быстро. Очень быстро. — Врач вздохнул, явно не в первый раз произнося эти слова. — Ваша жена поступила к нам в восемь вечера. Начались схватки. Всё шло нормально. В девять сорок пять начались потуги. И вдруг... давление упало до нуля, остановка дыхания. Мы пытались реанимировать, кесарево сделали экстренно, но...

Он замолчал. Евгений поднял глаза.

— Ребёнок?

— Мёртв. Асфиксия. — Врач помолчал. — Мне очень жаль, Евгений. Вы же понимаете, это не наша вина. Мы сделали всё, что могли.

Евгений медленно кивнул. Ему было тридцать пять. Он ждал этого ребёнка пять лет. Пять лет они с Леной ходили по врачам, сдавали анализы, копили деньги на ЭКО. И когда, наконец, получилось, когда Лена забеременела естественным путём...

— Можно я... можно я к ней зайду? — тихо спросил он.

Врач посмотрел на часы.

— Завтра. Сейчас она в морге. Оформление. — Он положил руку ему на плечо. — Держитесь, Евгений. И... не оставайтесь один. Позвоните кому-нибудь из родственников.

Евгений кивнул, хотя знал, что никуда не позвонит. Его отец умер три года назад, мать – через полгода после отца. А брат Димка работал в эту смену в Федеральном центре. Не до него сейчас.

Он вышел из больницы. Был одиннадцатый час вечера. Начинался дождь.

***

Дома было тихо. С кухни доносился запах котлет, которые жена пожарила перед тем, как поехать в роддом. Евгений остановился в прихожей. На вешалке висело Ленино пальто. Светло-бежевое, с поясом. Она любила его, говорила, что в нём чувствует себя героиней французского кино. На полу стояли её тапочки. Розовые, пушистые.

Он прошёл в спальню. Кровать была не заправлена. На подушке остался отпечаток её головы. Евгений лёг на эту подушку, вдохнул. Ещё пахло её шампунем. Яблоком.

Он пролежал так час. Или два. Время потеряло смысл.

Потом он встал, нашёл в баре бутылку коньяка. Они берегли её для какого-то праздника. «Для особого случая», — смеялась Лена.

Евгений открутил крышку и сделал глоток прямо из горла. Коньяк обжог горло, но он почти не почувствовал. Сделал ещё один. Ещё.

Ему нужно было, чтобы было больно. Физически больно. Чтобы эта боль заглушила ту, что разрывала грудь на части.

Он надел куртку и вышел.

***

Город жил своей жизнью. Машины шумели, люди спешили по домам, кто-то смеялся у входа в бар. Эта нормальная жизнь вызывала у Евгения такую ярость, что он сжал кулаки до боли.

Как они могут? Как они могут смеяться, когда его мир только что рухнул? Когда его Лена лежит в морге, а их сын... их сын, которого они так ждали, даже не успел сделать первый вдох?

Евгений шёл, сам не зная куда. Ноги сами привели его к старым гаражам на окраине. Там, в одном из боксов, собиралась местная молодёжь. Занимались единоборствами. Бойцовский клуб, как они себя называли.

Евгений видел их пару раз, когда чинил проводку в соседнем гараже. Парни лет двадцати, накачанные, злые. Они тренировались, устраивали спарринги.

Сейчас ему было нужно, чтобы его избили. Чтобы забыться. Чтобы не думать.

Он подошёл к открытому боксу. Внутри горел тусклый свет, пахло потом и железом. Трое парней работали с грушей.

— Эй, — позвал Евгений.

Они обернулись. Трое. Все в спортивках, перчатках.

— Чё надо, дядя? — спросил самый высокий.

— Избейте меня, — сказал Евгений. Голос у него был ровный, спокойный. — Пожалуйста.

Парни переглянулись. Потом рассмеялись.

— Ты чё, алкаш? — спросил второй, поменьше.

— Не алкаш, — сказал Евгений. — Просто... избейте. Убивайте, если хотите.

Он сделал шаг вперёд. И это их разозлило.

— Ты издеваешься, дядя? — высокий отошёл от груши.

— Могу заплатить, — сказал Евгений, доставая кошелёк. — Только сильно.

Он бросил деньги на пол. Пачку тысяч. Всё, что было.

Парни посмотрели на деньги. Потом на него. И в их глазах появилось что-то хищное.

— Ну чё, пацаны, — ухмыльнулся высокий. — Дядя хочет размяться. Давайте покажем, что мы умеем.

Первый удар пришёлся в живот. Евгений согнулся, но не упал.

— Слабо, — прохрипел он.

Это их взбесило.

Второй удар — в челюсть. Евгений почувствовал, как хрустнули зубы. Третий — в рёбра. Он услышал треск.

— Ещё, — сказал он, сплёвывая кровь. — Сильнее.

— Да ты издеваешься! — заорал высокий и ударил коленом в пах.

Евгений упал на колени. Мир поплыл. Но он всё ещё чувствовал. Всё ещё помнил.

— Вставай, дядя! — заорал второй, пнув его ногой в бок. — Мы только разогрелись!

Они били его долго. Он чувствовал, как ломаются рёбра, как течёт кровь из разбитого лица, как немеют руки.

Но самое страшное было не это. Он начал забывать.

Сначала он забыл, почему они его бьют. Потом забыл, где он. Потом...

— Всё, пацаны, — сказал третий, самый молодой. — Он уже не дышит почти.

Они отошли. Евгений лежал на бетонном полу, в луже крови и грязи. Он смотрел в потолок, но не видел его.

Кто он? Где он? Почему ему так больно?

Он пытался вспомнить своё имя. Но в голове была только пустота.

— Чё делать будем? — спросил молодой.

— Ментам сдадим, — сказал высокий, вытирая перчатки. — Скажем, нашли у гаражей. Алкаш алкашом.

Они вытащили его на улицу, бросили на грязный асфальт и ушли.

Евгений лежал под дождём. Холодные капли стекали по лицу, смешиваясь с кровью. Он пытался вспомнить хоть что-то. Хоть кого-то.

Но в его голове была только тишина.

***

Полицейская машина подъехала через полчаса. Патруль заметил его, когда проезжал мимо гаражей.

— Опять алкашня, — сказал сержант, выходя из машины. — Вставай, дядя.

Евгений не двигался.

— Да