Гнездо кабана: Истории из заповедника

Итак, начнем с грецких орехов. Кабан берет орех в пасть. Хрусть! – и скорлупка падает на землю. Питательное ядрышко проглатывается.

Этого уже достаточно, чтобы поразить неподготовленного зрителя. Но мы идем дальше: на очереди – желуди. Вопреки представлению о грубости кабанов, они настолько аристократичны, что не желают пропускать в желудок ничего несъедобного. Ловкое движение языка – и лаковая желудевая шкурка выплевывается на землю. Питательные (и, конечно, вкусные) семядоли отправляются в кабанью утробу.

У гостей засверкали глаза, они снимают кабанов на телефоны и готовы им аплодировать. А кабаны любят такое внимание. И желуди, конечно.

Ну и гвоздь программы – кукуруза. Изящно придерживая копытом початок, кабан обрывает листья, как оберточную бумагу. Добравшись до зерен, он поедает их, оставляя пустую кочерыжку.

За полтора года, что кабанята живут у нас, я обратила внимание: главная эмоция, которую демонстрируют люди, знакомясь с ними, – удивление.

Кабан – это зверь, будто бы созданный для того, чтобы вызывать удивление и разрушать стереотипы.

И моя любовь к кабану как к виду началась именно с удивления.

С детства я была юным исследователем природы. Мне не хватало просто любоваться, к примеру, темными тенями тритонов в мутном деревенском пруду. Их, тритонов, требовалось как минимум изловить и разглядеть вблизи, а лучше посадить в террариум и кормить дождевыми червями с пинцета.

Когда мне было лет восемь, я наловила в крапиве зеленых кузнечиков и поместила в просторную банку. Поскольку я, как и все дети, знала, что кузнечик «ест одну лишь травку», то обеспечила своим питомцам вегетарианскую диету. Однако что-то дернуло меня подсадить к ним в банку бабочку-капустницу. Интуитивно сработало правило исследователя в отношении литературных источников: доверяй, но проверяй. И что же? Мои зеленые вегетарианцы зашевелили усами и метнулись за бабочкой. И вот белые крылышки падают на дно банки, а зеленые челюсти кузнечика жуют хитиновое тельце. Та же участь постигла мух и кобылок. Я была в восторге! Я решила, что совершила прорыв в энтомологии, опровергнув утверждение классика о кузнечике, что он «не трогал и козявку и с мухами дружил». К тому же вскоре выяснилось, что не все кузнечики зеленые и похожи на огуречики, есть виды с другой расцветкой. К счастью, мама, разглядев во мне натуралиста, стала приобретать книги по биологии. Оказалось, что казус с плотоядностью кузнечиков уже описал Фабр[9], но это было ерундой в сравнении с тем миром, который начал мне открываться.

Потом, прочитав книжку про летучих мышей, я влюбилась в рукокрылых. Темными вечерами я одна, с распущенными светлыми волосами и марлевым сачком, обходила деревню, особенно задерживаясь возле заброшенных домов. «При чем тут распущенные волосы?» – спросите вы. Я рассчитывала на правдивость деревенского поверья, гласившего, что летучие мыши залетают в волосы простоволосым девочкам-блондинкам. Увы, ни одна летучая мышь не удостоила меня своим вниманием. Моя любовь была безответной.

Решив, что лягушка в руках лучше, чем летучая мышь в небе, я сосредоточила свое внимание на земноводных и рептилиях. Дома у меня жили жабы, несколько видов тритонов, черепаха, шпорцевые лягушки. Еще я мечтала о восхитительно зеленой квакше с присосками на пальцах, но мечта моя так и не сбылась. Помимо этого, были рыбки и некоторое количество наземных и водных насекомых. Летом я пыталась создать в террариуме самоподдерживающуюся экосистему. Хотя меня никто этому не учил, я старательно вела дневники наблюдений, чертила графики и подводила итоги.

В 14 лет меня отправили в знаменитый кружок «ВООП»[10] при Дарвиновском музее, и увлечение природой перешло на новый уровень. Я стала настоящей юннаткой – в тельняшке и кедах. Теперь почти каждые выходные и все каникулы я проводила вне дома – мы ездили на выезды и в экспедиции по всей России. Занимались у нас в кружке орнитологией и геоботаникой под руководством Екатерины Сергеевны Преображенской. Те животные, что не относились к птицам, становились объектами исследований ребят из конкурирующей организации – КЮБЗа (Кружка юных биологов Московского зоопарка). Страсть моя к насекомым и голым гадам к тому времени утихла, и было уже не так важно, какую именно часть природы исследовать – передо мной открылся большой мир. Москва и Подмосковье расступились, я увидела реки и горы, широколиственные леса и тайгу, а еще море – Черное и Белое. Над головой у меня серебряным ковшом зажглась Большая Медведица.

С зимними учетами птиц по программе «Parus» мы, юннаты разных возрастов, с биноклями и широкими лесными лыжами, объехали множество заповедников. А летом не меньше месяца обычно проводили на таежной биостанции в Костромской области, на моей любимой реке Унже. Это были так называемые геоботанические школы, на которых старшие кружковцы (уже студенты и выше) учили младших (школьников) методикам полевых геоботанических исследований. Мы картировали лесные площадки, копали почвенные разрезы, делали геоботанические описания, а по ночам компаниями гуляли босиком по пустынному шоссе, теплому на ощупь.

Лазая по лесной пойме реки Унжи, я открыла для себя озера-старицы, такие разные и такие таинственные. В их глубокой воде что-то росло – никто из наших ботаников особенно этим не интересовался. На следующий год мы с подругой Ленкой М. привезли тяжеленную байдарку, чтобы обследовать водоемы на предмет растительности. Так я и пришла в гидроботанику – науку о растениях водоемов. Привели меня в нее очарованность речной поймой и какая-то глубинная любовь к воде, в которой я всегда себя чувствовала как дома.

Кстати, там, на берегах Унжи, началась история наших отношений с будущим мужем (отцом моей дочери и верным спутником в делах изучения природы). Когда мы только познакомились, я была школьницей, а Лёша Панков – студентом педагогического института и младшим руководителем нашего кружка. Мы поженились, когда я училась на втором курсе университета.

Как в детстве, так и в ранней юности кабаны, медведи и лоси меня, как таковые, не интересовали. Мир был населен множеством небольших существ – от насекомых до птиц, а крупные звери со своей непростой жизнью скрывались где-то за горизонтом моего внимания. Незримые, они ходили в темноте, пыхтели, оставляли следы. Впрочем, старшие кружковцы и руководители рассказывали нам байки о встречах с дикими зверями и проводили инструктажи по технике безопасности. Кабан был опасен почти как медведь, и встретить его в лесу мы одновременно боялись и желали, ведь это такое приключение!

Наверное, своим поворотом в сторону больших мохнатых зверей я обязана дружбой с Ленкой М., которая сейчас работает учителем биологии в одной из продвинутых московских школ, а в те годы была такой же юннаткой-старшеклассницей, как и я. Ее интересовали следы животных, их метки, погрызы, жилища и сама их скрытная тихая жизнь. Мы с Ленкой много времени проводили в странствиях по лесам, и волей-неволей я тоже стала обращать внимание на млекопитающих и даже что-то о них читать. Во время одной из наших зимних поездок в заповедник «Брянский лес» мы, проводя учет птиц, нашли в лесу кабанье гнездо. Это потрясающее сооружение мы оценили по достоинству, когда залезли в него с ногами, чтобы съесть бутерброды с колбасой и выпить чай из термоса. Сосновая хвоя благоухала, сидеть было мягко и уютно. Невероятным казалось, что такое гнездо построили копытные животные, но следы не оставляли сомнений. Кабаны ободрали тонкие ветки и хвою с упавшей сосны и сложили в виде пухлого и рыхлого птичьего гнезда, только очень большого. Судя по следам, работало над этим сооружением и ночевало в нем целое стадо. Есть бутерброды в кабаньем гнезде было весело и немножко страшно. Вдруг кабаны вернутся? Как они отнесутся к такой нашей наглости? Но кабаны не вернулись, и мы, оставив им шкурку от копченой колбасы, пошли дальше.

Потом мы долго вспоминали то гнездо и смеялись, представляя, как кабаны его строили, имея из инструментов только копыта и рыло.

Это кабанье гнездо в «Брянском лесу» и есть отправная точка моего пути к вепрям. Они стали мне удивительны, интересны и симпатичны. И чем больше я узнавала о них, тем глубже убеждалась в первом впечатлении.

Ведь если разобраться, то кабан – это какой-то сплошной оксюморон:

– копытное, которое строит гнезда,

– жертва крупных хищников (волк, тигр), которая сама бывает хищником,

– холодолюбивый южанин,

– брутальный сибарит,

– общительный отшельник,

– агрессор и нежнейшая мать,

– аскетичный чревоугодник,

– чистюля, принимающий грязевые ванны,

– благородная дичь и нечистая свинья,

– грубиян с привычками аристократа.

И так далее, и так далее…

Кабан в библиотеке

– Зачем вепрю клыки?

– Чтобы поднимать на них земной шар.

Что дикий кабан, вепрь, очень нравится мне как биологический вид, феномен и потенциальный объект исследования, я поняла не сразу, а только на пятом курсе университета, когда моя судьба, по сути, была уже решена. Я тогда писала диплом по теме «Динамика растительности водоемов Окского заповедника». В заповеднике я два года как проходила практику и собиралась устроиться туда работать и продолжать исследование для кандидатской диссертации.

Может быть, жизнь сложилась бы иначе, если б в годы учебы среди моих знакомых биологов был хоть один териолог, изучающий поведение животных. Но я тесно общалась с ботаниками и орнитологами, а все териологи, о которых я слышала, занимались тем, что «резали мышей».

Резать мышей и кого бы то ни было я отказывалась категорически, потому решила, что териология – это не мое. Чтобы никого не резать, я решила стать экологом, имея в виду классическое определение экологии как науки о взаимоотношениях организмов между собой и с окружающей средой. И поступила на экологический факультет Российского университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы (по-народному, Лумумбарий).

Несмотря на то что мой интерес к крупным млекопитающим, и кабану в частности, становился все очевиднее, предубеждение против териологов, обагренных кровью невинно убиенных мышей, сыграло роль в моей специализации. Я решила изучать растительность водоемов и уже на первом курсе занялась научной работой.

В последний год учебы в университете мы, студенты-дипломники, много времени проводили в библиотеке. Заказав литературу по теме, я шла в читальный зал и брала там одну из книг, бывших в открытом доступе, чтобы скоротать ожидание. Как-то раз глаза остановились на внушительном кабаньем рыле, красовавшемся на обложке книги «Свиные» А. А. Данилкина[11]. Кабан на обложке был мохнат, клыкаст и харизматичен. Собственно, ему, кабану Sus scrofa, единственному дикому представителю семейства свиных на территории России, и была посвящена практически вся книга.

В семействе свиных сейчас насчитывают 6 родов и 18 видов (если не считать за отдельный вид домашнюю свинью), каждый из которых прекрасен. Но наш дикий кабан – самый успешный из своих родственников. У него огромный естественный ареал – почти вся Евразия. Этот дивный зверь южного происхождения (как и прочие свиные) умудрился расселиться от тропических лесов до северной тайги и лесотундры. В Галилее он бродит по берегам Генисаретского озера с гиенами и шакалами, в Индии убегает от тигров, в Западной Европе расхаживает по городским паркам, в европейской и сибирской тайге делит территорию с медведями.

Каждый представитель семейства свиных в чем-то «самый». Бородатая свинья – самая бородатая, а кистеухая – самая яркая. Бабирусса – самая странная, а бородавочник – самый знаменитый благодаря мультфильму «Король Лев». Поразительно, но стоит мне опубликовать в соцсетях фото нашего обычного кабана, как кто-нибудь обязательно поделится в комментариях радостным узнаванием: «Пумба», «Акуна матата!». Нет, друзья, мимо. Пумба – бородавочник, и он, в отличие от нашего кабана, роет норы своим плоским, как лопата, рылом, питается растительностью и не носит шубу из щетины и подпуши.

Итак, я зачиталась книгой, обобщающей знания о диком кабане, и забыла про заказанные материалы по гидроботанике. Зачиталась и пропала.

Диплом я защитила на отлично, но, благодаря читальному залу и лично А. А. Данилкину, мой зародившийся интерес к крупным зверям перерос в настоящую страсть. А из крупных млекопитающих я особо выделяла не волка, не медведя, не рысь и не лося – а кабана.

Образ кабана харизматичен, но весьма непрост. Однажды мне стало интересно, как он осмысливался мировой культурой. Поделюсь своими скромными изысканиями.

Секач – взрослый самец кабана – изначально вызывал у человека смесь страха и восхищения, потому что очень уж он могуч и клыкаст.

В древнеиндийской космологии вепрь Вараха (одна из аватар бога Вишну) поднял на клыках Землю, утопавшую в мировых водах. Такое безобидное и благое употребление устрашающих клыков кабанам приписывали не часто. Правда, еще в мифологии балтийских славян был огромный вепрь, который, сверкая клыками для пущей убедительности, выныривал из моря возле древнего города Ретра. Так он предупреждал жителей города о грозящей беде.

Голова секача украшала шлемы воинов, поскольку сам секач – успешнейший воин. Многие герои античной мифологии в какой-то момент сражались с вепрем, потому что вепрь – достойный соперник.

Вепрь, живущий в тени дубрав и тростниковых зарослей, сакрален. Он поедает желуди – сакральные плоды сакрального дерева кельтов. Вепрь был символом друидов – древних кельтских жрецов. Мифологический Мерлин, превращаясь в вепря, бродил по Броселиандскому лесу (ведь в лесу, особенно дубовом, удобнее всего бродить именно вепрю).

Не зазорно людям было и вести свой род от вепря. Есть информация, что до обращения в ислам киргизы верили, будто произошли от вепрей, поэтому не ели кабанину (после обращения по понятным причинам не ели тоже). В бурятской мифологии предки этого народа, спустившись с небес, были вскормлены дородной веприцей. В Китае кабан служил эмблемой таинственного народа мяо.

Вепрь достоин того, чтобы быть спутником богов: греческого Ареса, римского Марса, гepманскoгo Водана, скандинавского Фрейра, японского Хатимана. Другие боги сами не брезговали принимать облик вепря: египетский Сет, галльский Моккус, покровитель охоты (он же – бог кабанов).

Кстати, о принадлежащем Фрейру волшебном ездовом вепре по кличке Гуллинбурсти, что значит «Золотая щетинка». Он никогда не был маленьким и полосатым, потому что, согласно «Младшей Эдде», его выковали гномы уже сразу взрослым секачом. Щетина вепря светилась в темноте золотым светом, он мог передвигаться не только по земле, но также по воде и по воздуху и был лучше любого коня. У вепря имелось и второе имя, в переводе с древнескандинавского означавшее «Острозубый» и как бы служившее намеком на его небезопасность. Правда, пишут, что Фрейр был мирным богом плодородия, процветания и мужской силы, дарителем солнечного света, ясной погоды и доброго урожая. Вероятно, Гуллинбурсти носил свои острые клыки только как украшение. Зато сиять золотой щетиной на весь мир он мог, как самый настоящий солярный символ. Солнце светит, но и обжечь может, если что.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Пер. И. Гуровой.

2

Тропи́ть – здесь: идти по следам животных, чтобы наблюдать за ними, изучать их поведение и ставить фотоловушки.

3

Слудский А. А. Кабан (морфология, экология, хозяйственное и эпизоотологическое значение, промысел). – Алма-Ата: Академия наук Казахской ССР, 1956. С. 9.

4

Панкова Н. Л. Про кабанов, бобров и выхухолей. – М.: Белая ворона, 2025.

5

Пер. И. Гуровой.

6

Лоренц К. Год серого гуся / Пер. с нем. И. Гуровой. – М.: Мир, 1984. С. 9.

7

Бадридзе Я. К. Между человеком и волком // Русский репортер. 2010. № 15 (143).

8

«Каждая акула – личность. Поэтому с ними и не скучно»: интервью с Никитой Корниловым https://dzen.ru/a/ZrpQGsuFOAKtVl65.

9

Фабр Ж.-А. Жизнь насекомых. Рассказы энтомолога / Пер. Н. Н. Плавильщикова. – М.: Государственное учебно-педагогическое издательство, 1963.

10

ВООП – Всероссийское общество охраны природы; биологический кружок при Дарвиновском музее исторически сотрудничал с этой организацией. – Прим. ред.

11

Данилкин А. А. Свиные (Suidae). – М.: ГЕОС, 2002.