Пушкин и Капустин

Елена Арбатская

Пушкин и Капустин

Глава 1

Николай Дмитриевич имел шапочных знакомых, однокашников и товарищей по службе и ни единого друга. Настоящую дружбу он водил только с книгами.

В школе и университете все шло правильным путем. Усердное чтение вознаграждалось похвальными грамотами и просто похвалами. А вот служба... По службе Николай Дмитриевич никак не рос. Хоть и серьезных неприятностей не наживал. И табель о рангах, и все возможные Уставы, месяцесловы и справочники, мемуары опытных и преуспевших чиновников и даже сатирические пасквили про службу, изученные вдоль и поперек и выученные назубок, толку давали мало. Служебные бумаги оформлялись с соблюдением всех тонкостей, ни разу не ошибся сенатский регистратор Капустин в обращении к вышестоящим, дату ставил на правильное место и помарок не допускал. Все согласно руководству за авторством профессора Якова Толмачова. Никакого толку.

Нужны другие книги, с других полок, решил Николай Дмитриевич. Он сам не знал точно, какие и с каких именно полок, но стал расспрашивать наудачу книгопродавцев и иногда они выносили ему кое-какие фолианты, загадочно улыбаясь. Цена казалась неоправданно завышенной – ну то есть никаких объяснений, оправдывающих цену, не находилось и никто их предоставлять не спешил. Но вот однажды случилось купить по сходной цене книгу, где и страниц-то осталось всего несколько, да еще и шли они вразнобой. Не так уж и дёшево, с учётом утрат, но книготорговец, угадавший давно, что ищет Николай Дмитриевич что-то необычайное, сказал заговорщики, что только эти страницы вот лично ему, Николаю Дмитриевичу, и нужны. Загипнотизировал, что ли. Но только Николай Дмитриевич поверил почему-то. И, не найдя на страницах книги ничего про себя, вообразил, что сами номера оставшихся страниц должны стать его счастливыми числами. И стал Николай Дмитриевич эти числа испытывать. То в бумагу казённую вставит, то в картах на подсказку положится... И надо же, стало везти. Сначала понемногу, а потом покрупнее. Стал Николай Дмитриевич испытывать книгу дальше, применял счастливые свои номера к строчкам — сначала в этой самой книге, потом и других книг прикупил в той же лавке. Задумает вопрос, возьмёт, например, третью книгу с полки, найдет в ней седьмую страницу, прочитает двадцать пятую строчку... И думает, что же книга советует, как применить И ведь почти всегда в руку!

Да, не всегда получалось правильно понять, что написано, но получалось все лучше и лучше. Повеселел Николай Дмитриевич, стал приятен сослуживцам и начальству, свободнее в обращении и тратах. В карты не всегда выигрывал по книжной подсказке, но проигрывал немного, а из проигрыша все поворачивалось к новому приятельству, а приятельство приносило удачу. И случилось повышение. А потом ещё одно. Был Николай Дмитриевич благодарен и верен заветной книжной лавке, покупал там часто. И советов книжных всегда слушал. А вот газет не читал почти. И даже когда пришла пора помещать капитал, не стал читать новостей, а просто отсчитал нужную строчку в списке ценных бумаг, да и купил столько, сколько наобум открытые страницы подсказали. Многих потом знал Николай Дмитриевич читателей газет, что разорились. Ну а он нет, преуспел. Мог бы и оставить уже службу, но должность теперь не обременяла. Так что на досуге вернулся к своей старой страсти. Стал читать. Просто читать, очень редко у книг что-то спрашивая и никогда ничего не прося. И лишь с поэзией баловался иногда, открывал по номерам страницы и размышлял потом весь день над попавшимся стихом. Но вот жениться так и не женился. Пару раз положил лениво глаз на девиц, но книги обеих отсоветовали. Так что детей у Николая Дмитриевича не случилось. Племянники одни. Ну и сестры, конечно. И их мужья. И брат ещё. Все они совали нос в его дела. Чем богаче становился Николай Дмитриевич, тем настойчивее. И вовлекали в свои.

И вот настал момент, когда сестры заскрипели как ржавые петли, а племянники, почти даже не прячась, завертели пальцем у виска. Ибо прознали они, что предлагают Николаю Дмитриевичу ещё повышение. А он вместо того навострился в отставку. И только стихи себе под нос какие-то бормотал, когда пытались его увещевать.

Ещё через несколько лет, конечно, пришлось всем признать, что не зря Николай Дмитриевич и должность не принял, а потом еще и из России уехал. Прав ты и прозорлив, говорили в глаза, пригретые в его небедном, заранее купленном на удачно проданные ценные бумаги заграничном доме. А за глаза, конечно, удивлялись, как так дураку везёт все время. Устал Николай Дмитриевич и от сестер, и от племянников, и от намеков их, оставил в доме, да и уехал, не сказав куда. Но ничего не отписал, а только жить позволил у себя.

Ну кому понравится на птичьих правах. Сестры, обе потерявшие мужей, ещё терпели, все-таки брат давал болше свободы, чем мужья при жизни, а вот племянники, конечно, роптали. Учебу в хорошем университете им дядя оплатил , но на жизнь студенческую веселую оставалось почти ничего. Все приговаривал дядя, что книги надо читать, а не по кабакам шляться. Особенно Всеволод, самый старший, сын Марии Дмитриевны, возмущался. Мать с ним не спорила, но только предостерегала, чтобы до дяди не дошло. От матери знал Всеволод о дядиных причудах, считал, что дядя тихо помешался от своего везения. Все надеялся сначала, что болезнь дядина станет заметнее и можно будет потихоньку-полегоньку поставить вопрос о недееспособности.