Ловители неба

Все головы повернулись к Алексею. Не враждебно — ласково, как стадо овец смотрит на пастуха, когда тот приносит соль. Двадцать пар глаз. У некоторых — пустых, у некоторых — светящихся, у одной женщины в углу — абсолютно чёрных, без зрачков, как у рыбы.

— Спасибо, — выдавил Алексей. — Я… я просто хочу понять.

— Понимание придёт, — кивнул Шатров. — Но сначала нужно раздеться.

— В каком смысле?

— Снять броню. Ту, что вы носите каждый день. Броню лектора, броню сына, броню мужчины, который знает ответы на все вопросы. Здесь нет вопросов. Здесь только со-чувствие. Вы готовы?

Алексей хотел сказать «нет». Хотел встать, выйти на холод, сесть в автобус и уехать обратно в город, к Вере, к матери, к его душной квартире с видом на гаражи. Но вместо этого он кивнул.

— Готов.

3.

Ритуал назывался «Исповедальный круг». Все сели так, чтобы видеть друг друга. Шатров зажёг большую свечу в центре, поставил рядом горшок с мёдом и фотографии «ушедших» — тех, кто, по словам Шатрова, «перешёл в коллективное сознание». Алексей заметил, что на одной из фотографий — молодая девушка, очень похожая на Надю.

— Мы начинаем с того, кто готов открыться, — сказал Шатров, обводя взглядом круг. Его взгляд остановился на Наде. — Надя, ты поделишься?

Женщина кивнула. Она вышла в центр, села на колени, положила руки на бёдра ладонями вверх. Голос её был тихим, но без слёз.

— Я убила свою дочь, — сказала она. — Не специально. Я просто… не заметила, как она заболела. У неё был жар, а я думала — капризы. Поехала на работу. Вернулась — а она уже не дышала. Врачи сказали: менингококковая инфекция. Счёт шёл на часы. Если бы я вызвала скорую сразу — она бы жила. Я не вызвала. Я убийца.

Алексей оцепенел. Кто-то в кругу заплакал, кто-то протянул руку, чтобы погладить Надю по голове. Шатров сидел неподвижно, с лицом, на котором читалось принятие. Не осуждение, не жалость — именно принятие.

— Ты не убийца, — сказал он мягко. — Ты — человек, который ошибся. И ты уже заплатила. Каждый день. Каждый час. Твой счёт оплачен. Теперь ты можешь быть свободной.

— Я не могу, — прошептала Надя.

— Можешь. Скажи: я прощаю себя.

— Я… — она запнулась, закусила губу. — Я прощаю себя.

— Ещё раз. Громче.

— Я прощаю себя!

— И ещё раз. Для всех.

— Я прощаю себя! — крикнула Надя, и вслед за этим криком из неё вырвалось что-то — не рыдание, не стон, а освобождение, которое можно было услышать даже ушами.

Она упала лицом в ковёр, забилась в конвульсиях, но её тут же обступили другие — обнимали, гладили, шептали: «Ты чиста», «Мы с тобой», «Ты дома».

Алексей смотрел и не мог отвести взгляд. Он знал, что это — манипуляция. Он читал про секты, про вытягивание травмы, про ложное прощение. Но внутри, в том месте, где жил отец, который лежал на полу под простынёй, что-то поддалось. Захотелось выйти в центр. Захотелось сказать: «Я тоже убил. Я не приехал вовремя. Я предал». И чтобы его обняли, погладили по голове и сказали, что он чист.

Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Алексей, — позвал Шатров. — Ваша очередь?

В кругу повернулись к нему. Глаза — двадцать пар глаз — смотрели с ожиданием. И в этом ожидании не было зла. Было приглашение. Войти. Сдаться. Стать частью.

— Нет, — сказал Алексей, и голос его был чужим, хриплым, как у человека, который долго не пил. — Я не готов. В следующий раз.

— Будет следующий раз? — улыбнулся Шатров.

— Будет.

Он не знал, зачем сказал это. Может быть, чтобы не обидеть. Может быть, чтобы дать себе право вернуться. Может быть, потому что в этом круге, среди этих плачущих, обнимающихся людей, он впервые за два года почувствовал тепло.

Не любовь — тепло.

Но ему показалось, что это одно и то же.

4.

После ритуала пили чай с мёдом. Стол накрыли в соседней комнате — на скатерти с вышитыми пчёлами стояли глиняные кружки, заварник, тарелка с пряниками. Люди улыбались, разговаривали тихо, без суеты. Алексей сел в угол, к стене, чтобы видеть всех.

Кирилл присел рядом.

— Как вам? — спросил он, жуя пряник.

— Странно, — честно ответил Алексей. — Я не привык к такой… открытости.

— Привыкнете. Здесь все свои. Я вот полгода назад был такой же — закрытый, злой. Дома меня не понимали: мать пила, отца не было. Я хотел уйти из жизни. А потом попал сюда. И понял: уйти можно, но зачем, если есть дом?

— Вы считаете этот лагерь домом?

— А что такое дом? — Кирилл откусил ещё пряник, прожевал, задумался. — Дом — это где тебя принимают таким, какой ты есть. Не за оценки, не за успехи, а просто так. Здесь — так. А там — нет.

— А ваша мама? — осторожно спросил Алексей.

— Мама… — Кирилл отвернулся. — Мама не понимает. Она думает, что я в секте. Звонит, орёт, требует вернуться. Но я не вернусь. Она меня никогда не слушала, а здесь — слушают. Олег слушает. Надя слушает. Вы слушаете.

— Я слушаю, — кивнул Алексей.

И поймал себя на мысли, что это правда. Он слушает. И ему интересно. И ему хорошо. И он не хочет домой.

5.

Вернулись в город за полночь. Алексей шёл пешком через мост — ветер с реки дул в лицо, холодный, колючий, отрезвляющий. На середине моста он остановился, посмотрел на тёмную воду. Вода была похожа на ту, что на фотографии отца — чёрная, спокойная, равнодушная.

Ты мог приехать раньше.

Я знаю, папа. Я знаю.

— Но я тебя не предавал, — сказал он вслух. — Я просто опоздал. Это разные вещи.

Вода не ответила.

Алексей достал телефон. Три пропущенных от Веры, два — от матери. Сообщение от Веры: «Ты где? Я волнуюсь. Перезвони».

Он набрал: «Всё хорошо. Был на семинаре. Завтра расскажу».

Отправил. Спрятал телефон.

И пошёл дальше — по мосту, в темноту, в ноябрь, в ту жизнь, которая с каждой минутой становилась всё менее его собственной.

Он не знал, что сегодня пересёк линию.

Не ту, на мосту — другую, внутри.

И обратной дороги уже не будет.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. «КОГДА ОТЦЫ НЕ ВОСКРЕСАЮТ»

Конец ноября 1999 года. Город N. Квартира Алексея. 22:41.

Погода: за окном — промозглая, липкая ночь, когда дождь и снег спорят, чья очередь мочить прохожих, и в итоге побеждает серая слякоть, которая затекает в ботинки, под воротники, в самые потаённые щели души. Температура скачет от минуса к плюсу и обратно, асфальт покрыт чёрной ледяной коркой, фонари горят тускло, будто через молочную плёнку. Ветер — редкими, злыми порывами — срывает с веток последние листья, швыряет их в стёкла, заставляет вздрагивать даже тех, кто не верит в приметы. Луны нет, звёзд нет, только багровое зарево над городом — отражение тысяч окон, за которыми люди ужинают, ссорятся, занимаются любовью или просто сидят в темноте, как Алексей.