Шрамы, которые не болят

Майя хотела возразить. Но слова застряли в горле. Потому что Чоу была права. Она не держала ту девочку. Она просто поверила, что держала. И этого оказалось достаточно.

Вернувшись в камеру, Майя не стала спать. Она села на пол, скрестила ноги, закрыла глаза — и попыталась вспомнить лицо Анны. Не с фотографии, где она сидела в пустой комнате, а живой. Смеющейся. Анна в день рождения, когда ей подарили щенка. Анна в выпускном платье, которое было слишком коротким, и Майя спорила с ней два часа. Анна, которая звонила в три ночи, чтобы рассказать, что влюбилась.

Лицо не складывалось. Вместо него появлялось другое — девочка в синем платье. Широко открытые глаза. Беззвучный крик.

Майя ударила кулаком по бетонному полу. Боль в костяшках отрезвила.

— Её зовут не Анна, — прошептала она. — Я не знаю, как её звали. Это не моя память. Это его память.

Она повторила это десять раз. Двадцать. Пока лицо девочки не поблекло. Не исчезло. Осталась только боль в руке — настоящая, своя.

В дверь постучали. Не охранник — мягко, почти вежливо.

— Мисс Ковач? — голос незнакомый, мужской, с лёгкой хрипотцой. — Меня зовут Лейтенант Уолш. Директор Хейл просил передать, что ваш следующий допрос через час. Заключённый Маркус Вейл, номер 892. Прозвище «Зеркало». Рекомендую почитать досье. Оно ждёт вас в комнате для допросов.

Майя встала. Потянулась, разминая затёкшие ноги. Полчаса до допроса. Она успеет.

Досье Маркуса Вейла лежало на том же столе, где вчера сидел Родригес. Толще, чем у «Жабы». Гораздо толще.

Майя открыла папку. Первая страница — фотография молодого мужчины лет тридцати, с идеально правильными чертами лица, тёмными волосами, зачёсанными назад, и пустыми глазами. Вейл был красив той холодной, неприятной красотой, которая заставляет людей отводить взгляд.

Она прочитала краткое досье. Маркус Вейл, бывший адвокат по бракоразводным процессам. Арестован четыре года назад за убийство шести своих клиенток. Метод — удушение. Мотив — не установлен. Вейл отрицал вину до последнего, но отпечатки пальцев, ДНК, видеозаписи с парковок — всё указывало на него.

Особый режим. Пожизненное без права на апелляцию.

В блок «Скорпион» Вейл попал после того, как убил своего сокамерника — просто так, без причины, во время завтрака. Удар пластиковой ложкой в сонную артерию. Охранники до сих пор не понимали, как это возможно.

Прозвище «Зеркало» он получил за то, что подражал своим жертвам. Перед убийством он копировал их жесты, манеру говорить, даже запах духов. А после убийства — стирал себя. Становился пустым. Никто не знал, кто такой Маркус Вейл на самом деле. Возможно, он сам не знал.

Майя закрыла папку. Сердце билось ровно, но внутри нарастала тревога. Вейл был опаснее Родригеса. Родригес убивал из голода — примитивного, понятного. Вейл убивал из любопытства. Из желания понять, каково это — быть кем-то другим. Он был профайлером-извращенцем. Её тёмным отражением.

Она посмотрела на свои руки. Красные пятна от Родригеса почти исчезли.

«Начнём, — подумала она. — Пока я ещё помню, кто я».

Вейла привели через десять минут. Он был выше, чем на фото — почти два метра, с широкими плечами, но двигался мягко, почти по-женски. Его запястья и лодыжки тоже были зафиксированы ремнями, но он не сопротивлялся. Сел на стул, выпрямился, положил руки на колени ладонями вверх. Поза открытости. Подчинения. Ложь.

— Майя, — сказал он. Голос низкий, бархатный. — Можно на «ты»? Мне кажется, мы будем хорошо работать вместе.

— Откуда вы знаете моё имя?

— Хейл сказал. Он сказал, что ты — особенная. Что ты слышишь то, чего не слышат другие. — Вейл улыбнулся. Улыбка была красивой и совершенно пустой. — Я тоже кое-что слышу, Майя. Твой пульс. Он участился на семь ударов в минуту, когда ты увидела меня. Тебе страшно. Интересно, чего именно?

— Я не боюсь вас, — сказала она правду. — Я боюсь того, что вы можете во мне оставить.

Вейл рассмеялся. Тихий, искренний смех, который не вязался с его репутацией.

— Оставить? Ничего. Я не оставляю следов. Я забираю. Знаешь, в чём разница между мной и Родригесом? Он — коллекционер. Он собирает чужие страхи, любуется ими, перебирает, как чётки. А я — падальщик. Я прихожу туда, где уже есть пустота. И занимаю её место.

Майя слушала. Не только слова — пульс, дыхание, микродвижения зрачков. Вейл не лгал. Он действительно не чувствовал страха. Не своего — чужого. Его собственное сердце билось ровно, как метроном.

— В день убийства Хлои Хейл, — начала Майя, следуя протоколу, — вы были в блоке «Скорпион». Но у вас была возможность выйти — в лазарет, на прогулку, в столовую. Вы видели что-нибудь необычное?

— Я всё вижу, — ответил Вейл. — Это моя проблема. Я не могу не видеть. Люди — открытые книги, Майя. Но ты знаешь. Ты такая же.

— Я спросила не о людях. Я спросила о событии.

— Событие было громким. Кричали. Бегали. Я сидел в камере и слушал. А потом пришёл запах. Ты знаешь, как пахнет смерть? Не кровь. Не разложение. Смерть пахнет тишиной. В тот день в коридоре стало тихо. Очень. Даже вентиляция, казалось, затихла.

Майя запомнила это. Тишина. Тот же образ, который преследовал её со вчерашнего дня.

— Вы видели кого-нибудь в коридоре в тот час?

— Нет. Но я слышал шаги. Тяжёлые. Человек в хорошей обуви — не в тюремных ботинках. Каблук стучал по бетону с интервалом в... — Вейл закрыл глаза на секунду, припоминая. — В ноль целых семьдесят три сотых секунды. Знаешь, у кого такой шаг? У того, кто не боится быть замеченным. У того, кто идёт, а не крадётся.

— Адвокат? — спросила Майя.

Вейл открыл глаза. В них мелькнуло что-то — удивление? интерес?

— Ты знаешь, кто это был. Зачем же спрашиваешь?

— Я проверяю.

— Проверяй. Но будь осторожна. — Он наклонился вперёд, насколько позволяли ремни. — Знаешь, почему меня называют «Зеркало»? Потому что я отражаю. Я смотрю на человека — и становлюсь им. Ты смотришь на меня — и что ты видишь?

Майя не отвела взгляд. Но внутри неё что-то дрогнуло.

Вейл улыбнулся — шире, чем раньше.

— Ты видишь себя, Майя. Ты видишь женщину, которая потеряла себя и теперь ищет в других. Но ты не найдёшь. Потому что ты ищешь не там. Убийца Хлои — не в этих стенах. Он приходит извне. Ты знаешь это. Ты просто боишься назвать имя.

— Если вы знаете имя — скажите.

— А что я получу?

— Ничего.

— Тогда — нет.

Вейл откинулся на спинку стула, расслабленный, почти довольный.

Майя закрыла глаза. Вдох. Выдох. Стена из кирпичиков. Она нырнула в его сознание, как в холодную воду.

Это было не похоже на Родригеса. Там, внутри Вейла, не было воспоминаний в привычном смысле. Была галерея масок. Лиц. Чужих лиц, которые он носил так долго, что они приросли к его собственной коже. Женщина, которая боялась темноты. Мужчина, который ненавидел свой голос. Ребёнок, который плакал по ночам. Все они жили внутри Вейла, говорили его голосом, смотрели его глазами.

И среди них — пустота. Место, где когда-то был он сам. Маркус Вейл — не «Зеркало», а то, что под ним. Там ничего не было. Только холодный, ровный шум, похожий на снег по телевизору.

Майя попыталась найти воспоминание о дне убийства Хлои. Оно было — тусклое, как старая фотография. Вейл сидел в камере, слушал крики. А потом дверь его камеры открылась — не охранником, кем-то другим. Кто-то в тёмном костюме вошёл, постоял секунду, посмотрел на Вейла и вышел.

— Кто это был? — спросила Майя вслух.

Вейл — в реальности — улыбнулся.

— Ты уже знаешь, — сказал он её голосом.

В видении фигура в тёмном повернулась. Майя увидела лицо. Обычное. Не запоминающееся. То, которое вы забываете через минуту после того, как отвернётесь. Но на запястье — часы. «Омега». Такие же, как у адвоката Стоуна.

Она вынырнула.

В лёгких горело. В груди — чужое удушье. Не Родригеса — другое. Женщина, которую задушил Вейл. Её последние секунды. Сладкий запах его одеколона. Холодный, равнодушный взгляд.

Майя схватилась за край стола. Кирпичик. Кирпичик. Кирпичик.

— Уведите его, — прошептала она в микрофон.

Охранники вошли, отстегнули ремни. Вейл встал, поправил рубашку.

— Ты хорошо держишься, — сказал он на прощание. — Но «Зеркало» не бьётся. Оно только множит. Я оставлю тебе подарок. Маленький. Ты его не сразу заметишь.

Он ушёл.

Майя осталась сидеть, сжимая столешницу. Её пальцы оставляли вмятины в пластике.

Подарок Вейла обнаружился через час, когда Майя вернулась в камеру и посмотрела в стальную пластину над раковиной.

Её лицо изменилось. Совсем чуть-чуть. Уголки губ стали чуть тоньше. Скулы — чуть выше. Глаза — чуть глубже посажены. Если бы не её тренированный взгляд, она бы не заметила.

Но она заметила.

Она смотрела на себя и видела не себя. Видела одну из жертв Вейла. Женщину с фотографии в досье, ту, которую убили четвёртой. Её лицо теперь накладывалось на лицо Майи, как калька.

— Это не мои скулы, — сказала она вслух. — Это не мои губы.

Она отвернулась от пластины. Села на койку. Закрыла глаза.

И в темноте век увидела не темноту — а галерею масок. Все лица, которые нёс в себе Вейл. Они смотрели на неё. Требовали места.

— Я не вы, — прошептала Майя. — Меня зовут Майя Ковач. Мою сестру зовут Анна. Мне никогда не было восемь лет в подвале. У меня не было отца, который бил меня ремнём. Я не убивала своих клиенток. Я не умирала от удушья в собственном доме.

Она повторила это снова. И снова. Пока лица не исчезли.

Но когда она открыла глаза и посмотрела в пластину, её отражение всё ещё было чужим.

Ночью — если в тюрьме можно было назвать это ночью — к ней пришёл неожиданный посетитель.

Не Хейл. Не охранник.

Лео Стоун стоял за дверью её камеры, держа в руках папку с документами. На нём был тот же серый костюм, идеально выглаженный. Те же часы «Омега» на запястье.

— Как вы сюда попали? — спросила Майя, не вставая с койки.

— Я адвокат. У меня есть пропуск в любую часть тюрьмы. — Он улыбнулся — вежливо, холодно. — Хейл не любит меня, но закон есть закон. Пришёл проведать подзащитного. Заодно — вас.

— Вы знали, что Вейл видел вас в день убийства?

Стоун не изменился в лице.

— Вейл — больной человек. Он видит то, чего нет. Я не был в «Сухом ручье» в тот день. У меня есть алиби.

— Вы врёте. Я чувствую ложь. У вас пульс сбился на пол-удара.

— У меня всегда сбивается пульс, когда я смотрю на красивых женщин. — Стоун приблизился к решётке. — Я пришёл не спорить, Майя. Я пришёл напомнить вам о сделке.

— Я не забыла.

— Анна здорова. Она ест, пьёт, спит. Но каждую ночь она спрашивает: «Где моя сестра?». Вы хотите, чтобы я передал ей ответ?

Майя встала. Подошла к решётке. Разделяло всего несколько сантиметров прутьев и холодный воздух.

— Если вы тронете её, я найду способ убить вас. Даже если вы — единственный, чей страх я не слышу. Я найду способ.

Стоун наклонил голову.

— Не слышите? А вы пытались? — Он протянул руку сквозь прутья. — Прикоснитесь ко мне. Может быть, так вы услышите то, что не слышали раньше.

Майя отшатнулась.

— Не бойтесь. Я не кусаюсь. Я просто хочу, чтобы вы поняли одну вещь. — Его голос стал тише, почти интимным. — Мы с вами одинаковые, Майя. Мы оба пустые. Разница в том, что я выбрал эту пустоту. А вы пытаетесь её заполнить чужими жизнями. Но рано или поздно поймёте: её нельзя заполнить. Можно только принять.

Он убрал руку.

— У вас есть неделя, чтобы найти убийцу Хлои. Хейл не станет ждать дольше. А если он убьёт вас — сделка с ним сгорит. И Анна останется с моим клиентом навсегда.

Стоун развернулся и ушёл. Его шаги стихли в коридоре — ровные, тяжёлые, с интервалом в ноль целых семьдесят три сотых секунды.

Майя стояла у решётки, сжимая холодные прутья. Её лицо в тусклом свете коридора казалось чужим. Но она уже не была уверена — это лицо Вейла или её собственное.

Она закрыла глаза и прошептала в темноту:

— Неделя. У меня есть неделя, чтобы не сойти с ума.

Пустота не ответила.

Глава пятая. Новая жизнь

На пятый день в «Сухом ручье» Майя перестала спать.

Не потому что не могла — тело требовало отдыха, веки тяжелели, разум мутнел. Но каждую ночь, когда она закрывала глаза, на неё смотрели. Лица из чужих воспоминаний. Девочка в синем платье. Женщина с чужими скулами. Мужчина, который плакал в подвале. Они приходили не по одному — все вместе, толпой, и требовали внимания.

Майя сидела на койке, обхватив колени, и смотрела в серую стену. Считала вдохи. Четыре секунды вдох, четыре — задержка, четыре — выдох. Техника, которой её научил армейский психолог после «Садовника». Она помогала, но не полностью. В углах сознания всё равно копошились чужие тени.

В дверь постучали. Три коротких удара — сигнал Хейла.

— Выходи, — сказал он через динамик. — Сегодня особенный день. Ты встретишься с Шёпотом.

Майя встала так резко, что закружилась голова. Несколько секунд она держалась за стену, привыкая к вертикальности. Потом натянула чистую рубашку — её принесли утром вместе с завтраком, который она не тронула — и вышла в коридор.

Хейл ждал один. Без охранников. Это было странно.

— Идём, — сказал он и повернулся.

Они прошли мимо камер блока «Скорпион». Майя не смотрела на заключённых, но чувствовала их взгляды. Тяжёлые, маслянистые, исследующие. Некоторые кричали что-то вслед, другие молчали. Родригес сидел на корточках у стены и рисовал пальцем на полу. Вейл стоял у стекла и улыбался — той самой пустой улыбкой, которая теперь отражалась в чертах Майи.

Она отвернулась.

Камера 734 находилась в самом конце коридора, за дополнительной гермодверью, которая открывалась по отпечатку сетчатки Хейла. Внутри был ещё один коридор — короткий, метра три, с мягкими стенами, оббитыми чем-то похожим на войлок.

— Звукоизоляция, — объяснил Хейл. — Чтобы никто не слышал. Но не его — он не издаёт звуков. Чтобы он не слышал нас. Иногда тишина бывает заразной.

Он остановился перед последней дверью. Посмотрел на Майю.

— Ты готова?

— Нет. — Она сказала правду.

— Тем лучше. Кто готов — тот уже проиграл.

Он открыл дверь.

Камера 734 была не похожа на другие. В ней была кровать — нормальная, с матрасом и простынями, не бетонная лежанка. Стол, прикрученный к полу. Книги на полке — штук двадцать, корешки разных цветов. И стул. Обычный деревянный стул, на котором сидел человек.

Майя ожидала увидеть монстра. Кого-то с горящими глазами, с татуировками на лице, с мышцами, готовыми разорвать ремни. Она подготовилась к ужасу.

Но на стуле сидел старик.

Невысокий, худой, с абсолютно седыми волосами, зачёсанными назад. Одет в простую серую одежду заключённого — без номеров, без нашивок. Его лицо было спокойным, почти безмятежным. Ни одной морщины — как у куклы. Глаза — светлые, серо-голубые, смотрели прямо на Майю, но в них не было ни интереса, ни враждебности. Только наблюдение.

Он не был пристёгнут. Ни ремней, ни наручников. Просто сидел, сложив руки на коленях, и смотрел.

Хейл остался у входа. Он не вошёл в камеру — стоял на пороге, как на границе мира.

— Это он, — сказал тихо. — Номер 734. Без имени. Без истории. Мы не знаем, сколько ему лет. Не знаем, откуда он. Он не говорит. Никогда. Ни одного слова за десять лет.

— Десять лет? — переспросила Майя. — Он здесь десять лет?

— Его привезли из тюрьмы Гуантанамо. Официально — как особо опасный террорист. Но террористом он не был. У нас нет его досье. Нет приговора. Только приказ — «содержать пожизненно в полной изоляции». От кого приказ — не знает никто. Даже я.

Майя сделала шаг в камеру.

Тишина ударила в лицо. Не физическая тишина — вентиляция работала, где-то далеко гудели трубы. Другая тишина. Тишина сознания.

Она подошла ближе. Метр. Полметра. Теперь она стояла прямо перед стариком, глядя на него сверху вниз.

Он поднял глаза. И Майя провалилась.

Не так, как с Родригесом или Вейлом. Те были кричащими, полными, грязными. А здесь была пустота. Не чернота — пустота. Как будто она смотрела в космос. Ни звёзд, ни планет, ни света. Только холодное, бесконечное ничто.

Она попыталась ухватиться за что-то. За страх — нет. За боль — нет. За воспоминание — ни одного. Сознание Шёпота было как чистый лист бумаги, но не потому что на нём ничего не написали. А потому что кто-то стёр всё до последней буквы.

И в этой пустоте Майя услышала — нет, почувствовала — присутствие. Кто-то был там. В центре пустоты. Смотрел на неё. Не глазами — всем собой.

— Ты... — прошептала она. — Ты не человек.

Старик не ответил. Но его губы чуть дрогнули. На миллиметр. Этого хватило, чтобы Майя поняла: он слышит её. Он всё слышит. Он просто не считает нужным отвечать.

Она попыталась нырнуть глубже. Там, где кончается сознание и начинается что-то ещё. Может быть, инстинкты. Может быть, первобытный ужас.

Пустота стала плотнее. Она давила на виски, на грудную клетку, на каждую клетку тела. Майе показалось, что она тонет. Не в воде — в тишине. Тишина заполняла лёгкие, вытесняя воздух. Тишина текла по венам вместо крови.

— Выходи, — услышала она голос Хейла. Откуда-то издалека. — Майя, выходи сейчас же.

Она не могла. Её ноги приросли к полу. Её глаза приросли к глазам старика. В его зрачках — в этих серо-голубых льдинках — она видела отражение себя. Не ту, которая стояла в камере. А ту, которая будет через месяц. Через год. Чистую. Пустую. Без страха, без боли, без воспоминаний.

«Ты станешь мной», — сказала пустота. Без слов. Без звука. Просто знание, которое возникло в голове Майи, как будто было там всегда.

— Нет, — выдохнула она.

И рванулась назад.

Она очнулась в коридоре. Хейл держал её за плечи, не давая упасть. Пол был холодным, пахло бетоном и железом. Майя дышала часто, глубоко, как выброшенная на берег рыба.

— Что ты видела? — спросил Хейл.

— Ничего, — ответила она. — Я видела ничего. Это самое страшное, что я когда-либо видела.

— Он что-то сказал?

— Он ничего не говорит. Он... передаёт. Я знаю, что он держит Анну. Не потому что он сказал. Потому что это знание теперь у меня в голове. Как будто я всегда это знала.

Хейл отпустил её. Майя прислонилась к войлочной стене.

— Я не могу его допрашивать, — сказала она. — Я не могу читать то, чего нет. Это как пытаться услышать цвет. Это невозможно.

— Тогда зачем он тебе понадобился? — спросил Хейл жёстко. — Зачем ты просила эту встречу?

— Чтобы убедиться.

— В чём?

— Что он не убивал Хлою. — Майя закрыла глаза. — И я убедилась. Он не убивал. Он не способен на действие. Он способен только на... присутствие. Он — это пустота. Пустота не режет горло. Пустота просто ждёт, пока ты сам в неё упадёшь.

Хейл молчал долго. Потом сказал:

— Мы уходим. Ты сегодня не работаешь. Отдыхай.

— У меня нет времени отдыхать.

— Отдыхай, — повторил он. — Это приказ.

Он помог ей встать. Майя опёрлась на его руку — впервые позволив себе слабость. Хейл был твёрдым и тёплым. Живым. В отличие от того, кто остался за дверью.

Они прошли обратно по коридору, через гермозамок, мимо камер. Вейл всё ещё стоял у стекла. Увидев Майю, он прошептал — едва слышно, но она прочитала по губам:

— Я же говорил. Ты ищешь не там.

В камеру Майя вернулась поздно. Чоу заставила её пройти медосмотр — давление было 150 на 100, пульс 120 в покое. Врач хотела оставить её в лазарете, но Майя отказалась.

— Мне нужно подумать, — сказала она. — В лазарете слишком много чужих страхов.

Чоу не стала спорить. Выдала снотворное, велела принять обязательно. Майя взяла таблетки, но не выпила. Спрятала под подушку.

Она сидела на койке, смотрела в стальную пластину над раковиной и видела чужое лицо. Скулы Вейла. Губы, которых у неё никогда не было. Глаза, которые слишком глубоко посажены.

— Кто я? — спросила она у отражения.

Отражение молчало.

Она достала из кармана фотографию Анны. Посмотрела на неё. Пустая комната. Белые стены. Босые ноги. Сестра, которая смотрит в объектив без всякого выражения — так же, как Шёпот смотрел на Майю.

— Я вытащу тебя, — прошептала Майя. — Даже если для этого мне придётся стать пустой. Даже если я забуду, как тебя зовут. Я вытащу тебя.

Она поцеловала фото и убрала обратно.

Легла на койку. Закрыла глаза.

И в темноте снова увидела пустоту. Теперь она была не в камере 734. Пустота была внутри неё. Небольшой островок тишины, который появился после встречи со стариком. Он рос. Медленно, но неумолимо.

Майя знала: если этот островок заполнит её целиком, она станет такой же, как Шёпот. Или как Вейл. Или как Стоун. Пустой, но опасной. Тихим убийцей, который не оставляет следов.

Она открыла глаза. Села.

— Не сегодня, — сказала она вслух. — Сегодня я ещё Майя Ковач. Сегодня я ещё помню, кто я.

Она достала из-под подушки снотворное, выбросила в унитаз. Воды из крана — холодной, с привкусом ржавчины — хватило, чтобы прогнать остатки сна.

Майя встала. Начала делать упражнения — приседания, отжимания, растяжку. Тело болело, но боль была своей. Настоящей. Она цеплялась за неё, как за якорь.

В дверь постучали. Три удара.

— Входите, — сказала Майя, не прекращая отжиматься.

Хейл вошёл, держа в руке папку.

— Ты не спала?

— Спать опасно. Во сне пустота растёт быстрее.

Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул, как будто принял решение.

— Тогда работаем. — Он бросил папку на койку. — Следующий допрос. Заключённый Эдди Моралес, номер 451. Прозвище «Счётчик». Он был санитаром в морге в день убийства Хлои. Видел тело. Говорил, что есть деталь, которую он никому не рассказал. Я дал ему десять лет на размышления. Теперь он готов говорить. Но только с тобой.

Майя поднялась с пола. Вытерла пот со лба.

— Почему только со мной?

— Потому что он умирает. Рак поджелудочной. Осталось две недели. И он хочет, чтобы его смерть была не напрасной. Он хочет, чтобы кто-то услышал его историю. По-настоящему. Не как свидетельские показания — как исповедь.

Майя взяла папку. На первой странице — фотография старика с глубокими морщинами и пустыми глазами. Не такими, как у Шёпота. Другими — уставшими, выцветшими.

— Я сделаю это, — сказала она. — Но сначала расскажите мне о Счётчике всё. Не то, что в досье. То, что вы знаете как человек, а не как директор.

Хейл сел на край койки — впервые нарушив дистанцию.

— Моралес был хорошим санитаром, — начал он. — Лучшим. Он умел говорить с мёртвыми. Не в переносном смысле — он действительно разговаривал с телами. Успокаивал их, говорил, что всё будет хорошо. Это помогало ему работать. А потом он увидел тело Хлои. И мёртвые перестали с ним говорить. С тех пор он молчит. Десять лет. И теперь, когда смерть пришла за ним, он хочет нарушить молчание.

— Почему именно я?

— Потому что ты — единственная, кто слышит тех, кто не говорит. Он почувствовал это. Умирающие чувствуют такие вещи.

Майя закрыла папку.

— Когда?

— Через час. В лазарете. Он не может ходить. — Хейл встал. — И, Майя... будь осторожна. Счётчик носит в себе не только тайну Хлои. Он носит смерть. Ты можешь заразиться ею.

— Я уже заражена, — ответила Майя. — Вопрос только в том, сколько времени у меня осталось.

Хейл вышел.

Майя осталась одна. Она посмотрела на свои руки. Красные пятна от Родригеса исчезли. Чужие скулы всё ещё были на месте. Но внутри, в самой глубине, где она прятала свою личность, что-то менялось.

Она больше не была уверена, что выйдет из этой тюрьмы живой.