Друид. Том 5. Дикие Чащи

По поляне прокатился отклик. Свет стал ярче, гуще, кое-где вспыхнул резче. Огневки под вязом разгорелись до бела. Лешие у стены деревьев качнулись вперёд единой массой. Простое и горячее, это настроение читалось без труда.

– Я предлагаю дать ему отпор, – закончил Миха, говоря за всех. – Всем лесом. Пока он не забрал остальных.

Поляна откликнулась согласием, и оно было оглушительным даже без единого звука. Свет хлынул вверх по стволам, река у берега вскипела зеленью, и я ощутил, как сотни чужих воль разом потянулись в одну сторону, к отравленным землям, готовые сорваться туда хоть сейчас.

Лесные жители рвались в бой.

Я выждал, дал этой волне прокатиться и осесть. Спорить с разгорячённой толпой в первую же минуту бессмысленно, это я усвоил ещё за переговорными столами прошлой жизни. Сначала пусть выскажутся. И пусть почувствуют, что их услышали.

Потом я шагнул вперёд, в самый центр света, и поднял руку. Огоньки притихли.

– Прежде чем мы решим, как быть, я хочу понять одну вещь, – произнёс я и повернулся к медведю. – Скольких он уже подчинил, Миха?

– Половину всех наших, – проговорил он. – Может, и того больше. Восточные распадки за Гнилым оврагом почти все под ним. Северные ельники наполовину. Считай, каждого второго в этом лесу он уже держит за горло!

– Половину, – повторил я негромко, уже для себя.

И обвёл взглядом поляну. Сотни огней смотрели на меня в ответ.

– Тогда послушайте, что это значит на деле, – сказал я. Говорил спокойно, чтобы каждое слово было услышано. – Половина леса под Тенелистом. Это ваши братья, ваши соседи, те, с кем вы делили эти земли веками. Если мы ударим в лоб, всем лесом, как предлагает Миха, нам придётся убивать их. Своих же. Тех, кто ни в чём не виноват, кроме того, что не сумел сбросить чужую волю. Каждого, кто встанет у нас на пути, придётся убить, потому что договориться с порабощённым нельзя, а отступать они не станут, – я помолчал. – Вы этого хотите?

И тогда наступила тишина.

Замолчала река. Застыл свет. Огневки под вязом разом потускнели до тлеющего рыжего.

Они не думали об этом. В этом всё и дело.

Я смотрел на застывшие огни и видел их насквозь. Они чувствовали несправедливость, чувствовали, как отравляют их дом и воруют их сородичей, и не желали это терпеть. Это делало им честь. Это я уважал. Но мыслили они не как люди. За тёплым светом и древней силой стоял простой механизм: есть враг, значит, надо напасть. Инстинкт давал одну-единственную команду и не умел давать другой. Просчитать на три хода вперёд, увидеть цену, отделить врага от его жертвы они не могли. Им для этого не хватало того самого холодного человеческого расчёта, который мне самому всю жизнь и помогал, и мешал жить.

Самим им сложный план составить не по силам. Значит, придётся разработать его мне.

Свет на поляне дрогнул. Один из огней качнулся ко мне, и я уловил исходящий от него вопрос, неоформленный, цепляющийся за образ освобождённого Михи. Мох повернул рогатую голову и облёк этот общий вопрос в слова, как умел только он.

– А ты не можешь снять черноту с остальных? – спросил дух-лось своим простым говором. – Как с Михи снял. Подойти да вылечить. Они ж тогда сами к нам и вернутся.

Хороший вопрос. Только ответить на него я мог одним-единственным словом.

– Нет, – сказал я. – Не могу.

Огни разом потускнели, и я поспешил объяснить, пока разочарование не расползлось по поляне.

– Когда я снимал черноту с Михи, я выложился без остатка. Едва на ногах устоял после. А это был один дух, понимаете? – я обвёл рукой светящееся собрание. – А их у Тенелиста сотни. Если я возьмусь чистить их по одному, меня хватит на нескольких, а потом я свалюсь без сил у его границы и он возьмёт меня тёпленьким. Сил не хватит даже близко. Я не стану вам врать и обещать того, чего не могу.

Мох понимающе качнул головой. Обитатели поляны приняли отказ с тяжестью, но без обиды.

– Но это не значит, что мы будем сидеть и ждать, – продолжил я, и свет снова потянулся ко мне, цепляясь за надежду в моём голосе. – Драться мы будем. Только не так, как велит вам ваша кровь. Не в лоб.

Я говорил, а сам уже видел, как складывается схема, и не мог не отметить про себя одну вещь: то, что я собирался предложить, было выгодно и мне самому.

Я давно знал, где у Тенелиста логово. Но подобраться к нему я не мог. Любого разведчика, которого я бы туда послал, Тенелист засекал на подходе: что человека, что зверя, что собственный мой росток, пущенный по корням. Враг чувствовал чужую волю и чужую магию издалека.

А решение всё это время сидело прямо у меня под ногами.

– Скажи, Мох, – повернулся я к лосю. – Есть в лесу мелкий народ, совсем мелкий. Что не колдует, не помнит себя, а просто шуршит под ногами и носится с ветром. Как их у вас называют?

Дух-лось пошевелил ушами, соображая.

– Опадыши, что ли? – протянул он. – Дак мелочь же. Их и за духов-то никто не держит. Они и есть лес, считай. Палый лист да и палый лист. Думки у них своей нету, оттого и толку с них никакого.

– Вот они мне и нужны.

По поляне прошёл недоумённый шелест света. Я уже привык, что мои решения поначалу кажутся странными всем, кроме меня самого.

Из-под корней и из-под травы поднялась горсть существ, которых я прежде не замечал даже здесь, среди прочих. Ростом меньше ногтя, похожие на свёрнутые сухие листочки на ниточках-лапках, они едва тлели тусклым бурым светом и держались рыхлым облачком, в котором не разобрать, где кончается один и начинается другой. Самый незаметный, самый, казалось бы, бесполезный народ во всём лесу.

И именно поэтому, как ни странно, самый ценный.

– Послушайте, – сказал я и понял, что обращаюсь к облаку палой листвы так же серьёзно, как обращался бы к совету директоров. – Тенелист ловит всех, кто к нему подбирается. Любую волю, любую магию он чувствует за версту. Но у вас нет ни того, ни другого. Ему будет не за что ухватиться. Он вас в упор не заметит. Так что вы проберётесь туда, куда не пройдёт ни один из других духов.

Облачко тусклых огоньков качнулось, прислушиваясь.

Я опустился на одно колено, чтобы оказаться к ним ближе, и заговорил медленно, чётко, разбивая задачу на простые шаги, как привык объяснять самому бестолковому, но самому важному исполнителю.

– Никому не показываться. Ни единому существу, ни живому, ни мёртвому. Пробраться в логово. Посмотреть, как оно охраняется: сколько у него порабощённых при себе, расположение мёртвых деревьев, есть ли ловушки. Запомнить всё и вернуться ко мне. Не лезть на рожон, не пытаться ничего сделать самим. Только посмотреть и вернуться. Это всё, что от вас нужно.

Облако дрогнуло и, к моему удивлению, отозвалось слабым, едва уловимым отблеском понимания. Своего разума у них не было, но воля хозяина леса проходила сквозь них напрямую, без сопротивления, и этого оказалось достаточно.

Я поднялся и обвёл взглядом всю поляну, все сотни горящих глаз.

– Вот так мы и будем драться, – сказал я. – Сначала разведка, удар следом. Я узнаю всё про его логово изнутри, и тогда мы пойдём туда вместе, с лесом и силой, зная, где у него слабые места. И когда мы доберёмся до Тенелиста, я разрушу его власть над вашими сородичами. Верну им разум. Так, чтобы при этом не пострадал никто из наших.

Это была сделка, которую они понимали. Я давал им то, чего жаждала сама их суть – бой и месть, – но снимал с них единственное, чего они страшились по-настоящему: не смерти, нет, а необходимости поднять руку на своих.

Свет ещё не успел отозваться, когда в центр поляны бесшумно скользнул Ярослав.

– Я скажу, – произнёс он, растягивая слова. – Чтобы вы знали. Среди нас растёт ещё одна. Тишь. Дитя, которое я кормлю и берегу. Сейчас она мала и пьёт молоко, но кровь в ней древняя, и взгляд её останавливает живое на месте. Когда она станет сильнее, ни одна тварь Тенелиста не пройдёт мимо неё. Она тоже встанет грудью за этот лес. Хозяин знает.

Я подтвердил кивком. Ход был тонкий, и я оценил его. Ярослав подбросил собранию надежду, дал им увидеть, что их ряды растут, что рядом с лесом поднимается новый страж. Для духов, привыкших считать века, такое обещание стоило многого.

И поляна вспыхнула.

Свет хлынул вверх единой волной, залил стволы до самых крон, и река у берега забурлила зелёным огнём. Лесавки заплясали в траве, мавки закружились над водой, лешие у стены деревьев качнулись, как сосны под ветром.

Облако опадышей оторвалось от земли, поднялось рыхлым бурым роем и поплыло в сторону мёртвой зоны, растворяясь в темноте.

А лесной народ ликовал. Я дал им порадоваться. Заслужили.

Совет был окончен. Один за другим огни начали гаснуть, существа растворялись в подлеске, уходили под корни, погружались в реку. Поляна медленно возвращалась к обычной ночной темноте, и только примятая трава и оседающее в воздухе тепло говорили о том, что здесь только что собирался весь лес.

Я развернулся и пошёл обратно к поместью. Ярослав двинулся следом, чуть позади.

Какое-то время мы шли молча. Под ногами хрустели ветки, над головой смыкались чёрные кроны, и привычное сонное дыхание леса понемногу возвращалось, вытесняя ту звенящую собранность, что держала его весь вечер.

– Хороший план, хозяин, – обронил наконец Ярослав, не поворачивая головы. – Опадыши пройдут. Я их и сам никогда не замечал.

– На то и расчёт, – сказал я.

Мы прошли ещё немного, и тут от ближайшего ствола отделилась тень и шагнула нам наперерез.

– Красивая речь, Дубровский!

Я остановился. Из темноты, привалившись плечом к берёзе и сложив руки на груди, на меня смотрела Ярина. На плече у неё сидел Скрип и поскрипывал суставчиками, поворачивая голову то на меня, то на Ярослава.

Я не удивился. Поражаться появлению Ярины в самых неожиданных местах я перестал ещё месяц назад. С тем же успехом можно удивляться тому, что кошка снова забралась туда, куда ей соваться запрещено.

– А ты как тут оказалась? – спросил я ровным голосом.

– Следила за Ярославом, – она кивнула в его сторону без тени смущения. – Он засобирался куда-то на ночь глядя с такой постной мордой, будто на собственные похороны. Я и пошла за ним. Интересно же.

Ярослав на это лишь повёл плечом. Слежку он, судя по всему, заметил давно и просто не счёл нужным поднимать шум. Но и мне не сказал, что не очень хорошо. На эту тему мы отдельно поговорим.

Я скользнул взглядом по поляне, которую мы только что покинули. И сделал зарубку в памяти. Ярина всё это время простояла у самой границы поляны, в двух шагах от сотен духов. Они не могли её не заметить. Чутьё у них острое, чужака чуют за версту. А раз не тронули, не подали мне знака, значит, попросту пропустили друидку, признав за свою.

– Я всё слышала, – сказала Ярина и оттолкнулась от берёзы. Скрип на плече качнулся и вцепился крепче. – И духи правы. Давно пора что-то предпринять, пока Тенелист не оттяпал твой лес до последней сосны. Я-то знаю, чем это кончается, если сидеть и ждать.

Она провела пальцами по левому предплечью, где под рукавом прятался рубец. След того же врага, на тех же лесах, только давних, сгоревших дотла. Жест был мимолётный, и она сама, кажется, его не заметила.

– А что, по-твоему, раньше мы сидели сложа руки? – хмыкнул я.

– Почти, – Ярина склонила голову набок и посмотрела на меня внимательно, без обычной своей насмешки. – Ты всё больше копил силы и отбивался. Залатал печать, поставил Круг, отбил пару наскоков и снова с головой ушёл в свои мирские дрязги. Будто магический враг для тебя где-то на втором месте, после всех этих людских хлопот. Будто ты до сих пор не привык, что магическое стоит выше прочего.

Она замолчала, давая мне переварить сказанное.

И ведь была раздражающе права. Поначалу мне и в самом деле было трудно всерьёз воспринимать магического противника.

Граф Озёров с его комиссиями и бумажными уловками укладывался в привычную мне с прошлой жизни картину мира. С таким я знал, как работать, такого я разбирал по косточкам и переигрывал.

А тёмный маг, отравляющий лес из глубины отравленных земель, в эту схему долго не вписывался, и какая-то часть меня всё откладывала его на потом, в очередь после понятных людских забот. К тому же я тянул время намеренно. Копил силы, выстраивал оборону с опорой на лес. Сегодня я наконец получил то, чего ждал: не только деревья, но и поддержку от духов.

Признавать всё это вслух перед Яриной я, разумеется, не собирался.

– Учту твоё ценное наблюдение, – сказал я сухо.

– Учти-учти, – она ухмыльнулась, и привычная дерзость вернулась на её лицо. – Слушай, Дубровский. Раз такое дело затевается, большая война и всё такое… может, мне у тебя сегодня переночевать? А? Так точно спокойнее…

– Нет.

– Я даже договорить не успела.

– И не нужно. Ответ всё равно один: нет, – я зашагал дальше, и она пристроилась рядом, ничуть не стесняясь.

– Бессердечный ты человек, барон, – Ярина попыталась изобразить обиду, но вышло так себе.

Впереди за деревьями уже проступали тёмные очертания особняка и тёплый отсвет окон. Мы вышли из леса на знакомую тропу, и я невольно прибавил шагу.

Но ещё не дошёл до ворот, когда от крыльца отделилась фигура и метнулась мне навстречу через двор. Лиза. В наброшенной на плечи шали бежала, спотыкаясь о собственный подол.

– Лиза! – я ускорился ей навстречу. – Такой поздний час. Что случилось?

Она остановилась передо мной, переводя дыхание, и в свете окон я разглядел её лицо. Бледное до серости, без обычной спокойной собранности целителя.

– Я тебя искала, – выговорила она, всё ещё задыхаясь после бега. – Везде искала: во дворе, у флигеля, к лесу ходила. Всеволод, я всё это время сидела при Северском, как мы и условились. Давала ему отвар каждые три часа, точно по схеме, всё как ты велел…

Она запнулась и сглотнула.

– И, кажется, он совсем сошёл с ума, – закончила она тихо. – Несёт какую-то чепуху. Я таких речей в жизни не слышала. Всеволод… Боюсь, он теперь никакие показания дать не сможет.

Глава 3

Лиза бежала впереди. Я шёл следом, и чувствовал, что аура леса всё ещё источала собранность после завершённого совета, но я уже думал о другом.

Северский был моим единственным козырем против обвинений Озёрова. Если он даст слабину раньше дворянского собрания, я останусь с пустыми руками за пару дней до суда.

В нашей лечебнице горел свет. Как только я вошёл в палату, где лежал Северский, в нос сразу же ударил кисловатый запах. Приходилось мне пару раз такое чувствовать. Обычно такая “аура” исходит от тяжёлого больного, который вот-вот отправится на тот свет.

Сергей Викентьевич метался на постели. Простыни сбились, седые волосы прилипли ко лбу, тонкие пальцы цеплялись за край одеяла, то мяли его, то отпускали. Он что-то выговаривал, торопливо и сбивчиво, глотая половину слов.

– Камень держит воду, – бормотал он. – Камень держит, а вода точит. Кто кормит реку, тот и хозяин броду. Слышишь? Хозяин броду…

Да, Лиза не преувеличила. Он и в самом деле будто сошёл с ума.

Я подошёл ближе. Жар от него шёл волнами. Я сразу ощутил разницу. Ночь выдалась холодная, я изрядно промёрз. А в палате, где лежал Северский, было невыносимо душно. Даже не смотря на то, что все окна были открыты нараспашку.

– Давно так? – спросил я.

– С полуночи, – Лиза стояла рядом, прижав ладони к груди. – Сперва тихо лежал, а потом вот это началось. То мечется, то затихает. Я отвар дала, по схеме, всё как ты велел. Не помогает.

Северский вдруг замолчал. Метания прекратились, он откинулся на подушку, его лицо расслабилось. Губы зашевелились медленно, но извергать бред он не закончил.

– Зелёный камень в зелёной воде, – прошептал он. – При себе носи, при себе. Не отдавай служивому. Служивый забудет. Служивый всегда забудет…

И снова заметался.

Лиза коснулась моего плеча.

– Он сошёл с ума, Всеволод, – сказала она. – Я такое видела однажды, у старика в горячке перед самым концом. Мозг угасает, и человек несёт что попало. Это не лечится отварами. Это уже не разум за него говорит.

Я молча слушал несвязную речь Северского. Но что-то в его словах не давало мне покоя. Так уж вышло, что в прошлой жизни я провёл очень много переговоров. Научился понимать людей, читать между строк.

Да, Северский бредит, спору нет. Но даже в бреду он возвращался к одним и тем же образам. “Камень. Зелёная вода. Служивый, который забудет”.

Это не похоже на случайное совпадение. Создаётся впечатление, что он намеренно повторяет эти фразы. Изо всех сил пытается что-то до нас донести.

– Он не сходит с ума, – заявил я. – Думаю, Сергей Викентьевич хочет нам что-то сказать.

Лиза посмотрела на меня так, будто я сам бредить начал.

– Всеволод, при всём уважении. Я целитель, а не толковательница снов. Он сошёл с ума. Разве не очевидно?

– Осмотри его ещё раз, – велел я. – Всё, что только можно. Кожу, глаза, дыхание, пульс. Я в твоём деле почти ничего не смыслю, это правда. Но меня не покидает чувство, будто я с чем-то подобным уже сталкивался. Только понять не могу где…

И это правда. Что-то скребётся на краю памяти. Словно я уже видел подобную картину в прошлой жизни. Но вспомнить почему-то не могу.

Я решил временно отложить попытки докопаться до своих воспоминаний и вернулся к осмотру Северского.

Лиза тяжело вздохнула, но спорить со мной больше не стала. Опустилась на табурет у изголовья кровати, достала свою линзу и приступила к повторному осмотру. Я смотрел, как она работает, и пытался придумать новый план.

Ситуация всё хуже и хуже…

– Дай камня. Камень у служивого. У служивого камень… – повторял больной.

– Пульс частый и слабый, – проговорила Лиза. – Кожа влажная, холодная на лбу, а тело горит. Я уже всё перебрала, Всеволод. Не за что тут зацепиться. У него весь организм больной. Печень села, почки еле тянут, кровь совсем уже дурная. Этот бред мог начаться от чего угодно. Хоть от печени, хоть от сердца.

Я её слушал вполуха. У меня в голове начала складываться совершенно другая картина.

Камень. Зелёный камень в зелёной воде. Северский повторил это трижды и трижды добавил про служивого, который забудет и которому нельзя отдавать.

Я знал, что Северский маг земли. Знал и то, что приехал он сюда не один, а с капитаном своей стражи, грузным усачом по имени Кузьмич.

Служивый. Капитан стражи и есть служивый. Тут и гадать нечего. Если моя теория верна, Северский пытается сказать нам что-то про Кузьмича.

А зелёный камень…

В прошлой жизни я бы назвал это интуицией, наработанной за годы чтения людей. И эта интуиция в очередной раз мне пригодилась.

Он ведь маг земли! А зелёный камень… Вот теперь всё сходится.

Человек, который из последних сил держится на плаву, должен эти силы откуда-то черпать. Тело ослабло, родовой земли под ногами здесь нет.

Может, Северскому нужны какие-то камни? Об этом меня никто не предупреждал, но теория звучит очень реалистично.

Магические кристаллы. Камни с заточённой в них силой земли. Возможно, он подпитывался от них, чтобы держать тело в узде, а хранил их сам не всегда, потому что был слишком слаб и предельно осторожен. Доверил капитану. И капитан, видимо, про них и думать забыл. Вряд ли он укрыл их намеренно. На нервах и не такое забудешь.

Цепочка сложилась целиком, и я даже усмехнулся про себя. Умирающий, который не может связать двух слов, оказался единственным здравомыслящим человеком в этой комнате. Он не бредил. Он намекал, просил о помощи. Просто мозг работает плохо – вот он и говорит загадками!

– Лиза, продолжай, – бросил я уже у двери. – Я скоро.

– Всеволод, ты куда?!

– За единственным лекарством, которое может ему помочь, – объяснил я. – И которого нет в твоём шкафу.

Кузьмича я нашёл во флигеле егерей, в дальнем крыле. Он спал одетым, привалившись к стене, и сабля стояла у его колена. Капитан старой выучки спит вполглаза, и стоило мне войти, как он уже был на ногах, рука на эфесе.

– Барон? – он узнал меня и опустил руку, но плечи остались напряжёнными. – Случилось чего?

– Кристаллы, – сказал я. – Зелёные камни Северского. Они у тебя?

У него тут же дёрнулись лицевые мышцы, зрачки расширились. Он напрягся сразу по двум причинам. Первая – Кузьмич удивлён, что я знаю о кристаллах. Вторая – он действительно про них забыл.

– Откуда вы… – начал он и осёкся. – Сергей Викентьевич не велел про них болтать!

– Сергей Викентьевич сейчас умирает в моей лечебнице, – отрезал я. – Потому что ты забыл мне о них сказать. Неси. Все, сколько есть. Быстро!

Он не стал препираться. Капитаны старой выучки понимают, когда приказ нужно выполнять без лишних рассуждений. Даже если приказ отдаёт человек, который не имеет над ним прямой власти.

Кузьмич метнулся к своему сундуку, и через минуту мы уже шли через двор обратно к лечебнице. В руках он нёс небольшой ларец, и я кожей чувствовал, как от него тянет ровным земляным теплом.

Прав был Виктор. Магия земли чем-то очень похожа на мою – друидическую. Фон такой же, но функции разные.

– Я ж не со зла, барон, – бубнил Кузьмич на ходу. – Кто ж знал, что так получится! Сергей Викентьевич три дня назад один камень осушил, как раз незадолго до отправления сюда. У него в этом плане всё строго. Один камень – и на неделю спокоен. А тут и недели не прошло, а он уже плох. Сроду такого не бывало. Один камень его всегда держал крепко.

Я внимательно слушал капитана и мысленно анализировал его слова.

Один кристалл на неделю. А слёг через три дня. Видимо, что-то жрёт его силу вдвое быстрее обычного. И ухудшение наступило именно здесь, на моей земле. Вряд ли это обычное совпадение.

Но эти мысли я решил временно отложить. Сначала надо вытащить человека, потом будем разбираться что к чему.

Оказавшись в палате, я открыл ларец и достал оттуда кристалл. Тяжёлый, мутно-зелёный. От прикосновения по руке прошла волна энергии, и я тут же почувствовал недовольство леса.

Ага… А вот и различия между нашими ветвями магии. Лесу эта сила не нравится. Чужая, не моя и не природная.

Земля, оторванная от корней. Так её воспринимает лес.

– Дай ему, – я протянул Лизе камень. – В руку вложи, пусть держит. Должно полегчать.

Она не стала задавать лишних вопросов и сделала, как я велел. Едва зелёный минерал лёг Северскому в ладонь, как его скрюченные пальцы сами собой сжались. Метания утихли, дыхание выровнялось. Лицо выражало только одно – облегчение. И впервые за всё это время он перестал нести чепуху, замолчал.

Лиза глядела на него, приоткрыв рот.

– Магия земли, – выдохнула она. – Она его поддерживает. А я-то всё отварами пыталась его поднять…

– Отвары тоже нужны, – сказал я. – Камень его поддержит, но не вылечит. Во всём остальном ты права, как и всегда. Теперь говори, удалось ли что-то выяснить по твоей части?

Она нахмурилась, собираясь с мыслями, и снова склонилась над больным. Я смотрел, как она подняла ему веко, заглянула в глаз, проверила дыхание, тронула холодный влажный лоб.

– Есть у меня одна теория… Недавно столичные лекари сделали одно открытие. Оно ещё не подтвердилось, но… В общем, думаю, что дело в сахаре, – заявила она.

Она замолчала. Видимо, боялась, что я рассмеюсь над её теорией. Оно и понятно, в начале двадцатого века о болезнях, связанных с обменом глюкозы, было почти ничего не известно. Это в моей эпохе о диабете вещали из каждой трубы.

– Продолжай, – попросил я.

– Дыхание у него странное и пот холодный, липкий. Всеволод, у него в крови сахару не осталось. Бывает, что человеку плохо становится, когда этого сахара в теле слишком много. А тут наоборот. Тело голодает, понимаешь? Говорят, печень у здорового человека держит запас сладкого и подкармливает им кровь. Понемногу, время от времени. А у него печень ведь совсем не работает. Запас держать нечем, вот сахар и упал до самого дна. Мозг сейчас голодает, оттого Северский и бредит.

Я слушал и мысленно переводил это на понятный мне язык. Проще говоря, печень была складом. Склад прогнил, товар не держится, и линия производства встала из-за нехватки сырья. А мозг в данном случае – это самый прожорливый цех. Вот он и сдал первым. Теперь картина предельно ясна.

– Что будем делать? – спросил я.

– Сладкое ему надо дать, – ответила целительница. – Мёду развести в тёплой воде, поить понемногу. И отвар на сладком корне. У меня всё есть. Это поможет, но ненадолго. Печень-то всё равно никакущая. Её саму лечить надо, а это не на одну ночь.

– Готовь мёд. Камень его пока подержит.

Она кивнула и вышла. Я остался у постели один, и тут лес дёрнул меня изнутри.

Не словом и не образом. Просто ровное, настойчивое давление под рёбрами, как будто кто-то тянул меня за невидимую нить в сторону Истока. Я научился доверять этому чувству. Лес ничего не объяснял, но показывал направление, а думать дальше приходилось самому.