Спиртной маршрут

...Я, когда с бодуна утром, прячусь от солнца и людей, как будто это самое сокровенное!.. До работы пью – конспирируюсь. На работе пью – тоже ныкаюсь... А эти!! "Транс-цен-ден-тально!"

Мне моя мнительность жить мешает, она мне всю молодость испортила, и детство, и юность... Вернее, не мнительность, а то, что я слишком много считаю личным – сколько раз это меня подводило...

Сейчас расскажу одну историю. Лет десять назад поселился я в Электроуглях. Когда я туда приехал, в моей комнате уже четверо жили, я стал пятым. Жили мы дружно, вообще не ссорились. Если кому-то захотелось балтики, он вставал и говорил: "Пацаны, хочу балтики". А все отвечали: "Без проблем. Пей балтику. Мы тоже с тобой выпьем балтики". Если кому-то пива захотелось, всем сразу пива хотелось.

Все отлично. Но вдруг я стал замечать, что эти четверо как-то от меня отдаляются, перешептываются, на меня поглядывают, следят, куда я иду. Мне это показалось странным и даже немного тревожным. И на их лицах я видел какую-то озабоченность и даже страх... "В чем дело? – думал я. – Почему они так себя ведут?"

И вот настал вечер, когда я понял, в чем дело и почему они так себя ведут. Я, помню, в тот день даже с кровати не вставал: выпил пива и загрустил. Просто лежал и тосковал.

И вижу: все четверо потихоньку вокруг меня собираются – двое сели на стулья у изголовья, а двое – в ногах. И смотрят мне в глаза, смотрят с укором, смотрят с озлоблением людей, которые не могут понять какую-то тайну, заключенную во мне... Что-то явно случилось...

– Послушай, – сказали они, – ты это прекращай.

– Что "прекращай"?.. – я удивился и немного приподнялся.

– Прекращай считать, что ты лучше других... Что мы тут мелочь пузатая, а ты – гений.

– Да с чего вы взяли!..

– А вот с того и взяли. Ты пиво сегодня пил?

Электроугли - Железнодорожная

– Пил.

– Много пил?

– Много.

– Ну, так вставай и иди.

– Да куда "иди"?

– Как будто не знаешь! Получается так – мы тут ничтожества и отбросы, а ты – гений...

– Позвольте, – говорю, – я этого не утверждал...

– Нет, утверждал. С тех пор, как ты к нам поселился, ты каждый день это утверждаешь. Не словами, а поступками. Даже не поступками, а их отсутствием. Ты это негативно утверждаешь...

– Да каким "отсутствием"? Каких "поступков"? – я от изумления совсем глаза вытаращил...

– Да известно, каких поступков. В туалет ты не ходишь – вот что. Мы сразу почувствовали: что-то не так. С тех пор, как ты поселился, мы ни разу не видели, чтобы ты в туалет сходил. Ну, ладно – по-большому, еще можно понять! Но ведь ни разу даже по-маленькому... Даже по-маленькому!

И все это было сказано без улыбки, тоном смертельно оскорбленным.

– Да вы меня неправильно поняли...

– Нет, ну мы же правильно тебя поняли…

– Да нет, совсем не поняли. Не могу я, как вы: подняться вот так просто и заявить на весь вагон: "Ну, народ, я пошел отлить!" или "Сейчас пойду по-большому!" Не могу я так…

– Да почему не можешь-то? Мы можем, а ты – нет? Значит, ты себя выше нас ставишь! Мы, значит, грязные свиньи, а ты, как ангел во плоти?!

– Да нет же… Как бы вам это объяснить…

– Нам ничего объяснять не надо… Все с тобой ясно.

– Да вы послушайте хоть! Поймите… Есть в этом мире вещи…

– Да знаем мы не хуже тебя, что в этом мире есть, а чего нет…

И я никак не мог до них достучаться. Их хмурые взгляды прожигали меня насквозь… Я начал сдаваться.

– Ну, ладно, допустим, я тоже могу… Я тоже мог бы…

– Вот-вот. Значит, ты – можешь, как и мы. А мы, как ты, – не можем. Ты, конечно, все можешь, а мы – ничтожества. Ты – Максим, ты – бунтарь, а мы – пыль у тебя под ногами…

– Да нет, нет, – совсем я растерялся. – В этом мире есть… Есть такие понятия… Нельзя же так просто: встал и пошел. Потому что самоограничение, что ли… Есть какая-то зона стыда, еще со времен Чехова… И потом – присяга на Поклонной горе… И после этого встать и сказать: "Ну, народ…" – как-то это… оскорбительно, что ли… Если у человека тонкая душевная организация…

Они, все четверо, смотрели на меня с презрением. Я пожал плечами и замолчал.

– Брось ты про Чехова. Говори по делу, не юли. Сами читали. Ты лучше вот что скажи: ты пиво сегодня пил?

– Пил.

– Сколько бокалов?

– Два больших и один маленький.

– Ну так вставай и иди. Чтобы мы все видели, что ты пошел. Не унижай нас и не мучай. Вставай и иди.

Ну что ж, я встал и пошел. Не для того, чтобы облегчить себя. Для того, чтобы их успокоить. А когда вернулся, один из них мне сказал: "С таким жалким видом ты вечно будешь один и несчастен".

Да. И он был абсолютно прав. Я знаю многие замыслы вселенной, но для чего она наделила меня такой щепетильностью, я до сих пор не понимаю. А эта щепетильность – самое смешное! – эта щепетильность толковалась так превратно, что мне отказывали даже в элементарной вежливости.

Например, в Сергиевом Посаде. Меня подводят к женщинам и представляют:

– А вот это тот самый известный Артем Кузнецов. Он известен многим. Но больше всего, конечно, тем, что за всю свою жизнь ни разу не испортил воздух…

– Как!! Ни разу!! – удивляются женщины и во все глаза меня разглядывают. – Ни ра-зу!!

Я, конечно, начинаю смущаться. Я не могу при женщинах не смущаться. Я говорю:

– Ну как это ни разу! Иногда… Все-таки…

– Как!! – еще больше удивляются женщины. – Кузнецов – и… Невероятно!.. "Иногда все-таки!"

Я от этого окончательно теряюсь и говорю примерно так:

– Ну… А что в этом такого… Я же… Это ведь – выпустить газы – это ведь так обыденно… Ничего в этом особенного нет – в том, чтобы выпустить газы…

– Вы только подумайте! – поражаются женщины.

А потом, как давай названивать по всей этой линии до самого Голицыно: "Он там такое несет вслух, и еще говорит, что у него отлично получается! Что он просто мастер!"

Ну вот, пожалуйста. И так вся моя жизнь. Всю жизнь меня преследует этот кошмар – кошмар, заключающийся в том, что тебя понимают не просто неправильно, нет, "неправильно" – это еще куда ни шло! – а именно с точностью до наоборот, то есть, совершенно по-скотски, то есть, антиномично.

Я бы мог много чего рассказать по этому поводу, но если я начну рассказывать все подряд, мы до самого Голицыно не доедем. А лучше я не буду рассказывать все, а только один случай, потому что он самый свежий: о том, как меня неделю назад сняли с должности старшего смены за "внедрение пагубной системы индивидуальных планов". Все наше московское начальство трясет от ужаса, как только они вспоминают об этих планах. А что тут такого ужасного, казалось бы!..

Так! Где мы сейчас едем-то?..

Софрино! Мы мчим без остановок через Софрино! По такому случаю мне бы следовало еще раз выпить, но я лучше сначала вам расскажу,

Софрино – Мытищи

А уж потом выпью.

Итак. Неделю назад меня сняли со старшего смены, а пять недель назад – назначили. За четыре недели, сами понимаете, кардинальных перемен не проведешь, да я и не проводил никаких кардинальных перемен, а если кому-то и показалось, что проводил, так уволили меня все-таки не за кардинальные перемены.

Все началось проще. До меня наш производственный процесс выглядел следующим образом: с утра мы садились и играли в дурака, на деньги (вы умеете играть в дурака?). Так. Потом вставали, разматывали катушку с проводом, и провод закапывали в землю. А потом – известное дело: садились, и каждый по-своему убивал время, ведь у каждого свои мечты и свои привычки. Один – пиво пил, другой, кто попроще, – энергетик "Бодрость", а кто с претензией – пил виски в баре аэропорта Домодедово. И ложились спать.

А наутро так: сначала садились и пили пиво. Потом вставали и вчерашний провод выкапывали из земли и выбрасывали, потому что он уже весь мокрый был, конечно. А потом – что же? – потом садились играть в дурака, на деньги. Так и ложились спать, не доиграв.

Рано утром уже будили друг друга: "Колян! Вставай в дурака играть!" "Вован, вставай доигрывать вчерашнего дурака!" Вставали, доигрывали в дурака. А потом – ни свет ни заря, ни "Бодрости" не попив, ни пива, хватали катушку с проводом и начинали ее разматывать, чтоб он до завтра отмок и пришел в негодность. А уж потом – каждый за свое, потому что у каждого свои идеалы. И так все сначала.

Став старшим смены, я довёл всю систему до абсурда. Теперь у нас было так: день играем в дурака, день пьём "Балтику Девятку", день снова дурак, день снова "Девятка". А кто с интеллектом – тот вообще зависал в "Крокусе": сидел там и вискарь глушил. На гитаре, естественно, никто и пальцем не трогал – да если б я предложил, они бы все заржали как кони, а потом двинули бы мне в табло, ну, а потом разбрелись бы: кто в дурака резаться, кто "Девятку" хлестать, а кто "Охоту Крепкое".

И поначалу всё шло как по маслу. Мы им туда, в офис, раз в месяц отчёты слали, а они нам зарплату два раза в месяц. Мы, например, пишем: в связи с грядущим юбилеем обязуемся свести к нулю случаи прогулов. Или так: в честь знаменательной даты добьёмся, чтобы каждый третий сотрудник учился на вечернем в каком-нибудь шараге. А какие там прогулы и учёба, если мы за дураком света белого не видим, и нас всего-то шестеро!

О, свобода и вседозволенность! О, братство и халява! О, сладость безнаказанности! О, лучшее время в жизни моего коллектива – время от открытия и до закрытия "Красного и Белого"!

Забыв про совесть и планы на будущее, мы жили исключительно духовной жизнью. Я расширял им горизонты по мере сил, и им очень нравилось, когда я им их расширял: особенно, что касалось ситуации на Украине и санкций. Тут они были в полном экстазе: в экстазе от Украины, в экстазе от санкций, и от курса доллара в особенности. А Зеленский и Байден у них с языка не сходили. Приходят они утром после загула, например, и один другого спрашивает: "Ну чё? Светка из бухгалтерии – Зеленский или Байден?" а тот отвечает с довольной ухмылкой: "Куда ж она, стерва, денется? Конечно, Байден!"

А потом (слушайте), а потом, когда они узнали, из-за чего закрыли "ВКонтакте", я дал им послушать подкаст Варламова про российские города. Там в центре подкаста, если, конечно, отбросить в сторону все эти красивые виды и исторические справки и прочую ерунду, там в центре подкаста урбанист, которого уволили с работы за взятки, скандалы и непрофессионализм. Я сказал им: "Очень полезный контент, - сказал, - вы прослушаете его с большой пользой для себя". Что ж? Они прослушали. Но, вопреки всему, это сказалось на них угнетающе: во всех магазинах разом пропала вся "Охота Крепкое". Непонятно почему, но дурак был забыт, "Балтика Девятка" была забыта, "Крокус" был забыт, – и восторжествовала "Охота Крепкое", все пили только "Охоту Крепкое".

О, безмятежность! О, птицы небесные, не знающие забот! О, краше олигархов одетые офисные клерки! – они выпили всю "Охоту Крепкое" от станции Химки до "Шереметьево"!

И тут меня осенило: да ты просто олух царя небесного, Димка, полный профан! Вспомни, ты же у какого-то блогера читал, что нейросеть заботится только о судьбе вип-пользователей, а о судьбе обычных юзеров пусть думают випы. А ты ведь тимлид, то есть, "маленький вип". Где твоя забота о судьбах твоих юзеров? Ты вообще заглядывал в души этих ботов, в темные закоулки душ этих ботов? Диалектика кода этих четверых криворуких программеров – тебе известна? Если бы была известна, тебе было бы понятнее, что общего у "Матрицы" с "обновлением" и почему "Матрица" не смогла подружиться ни с Си++, ни с Питоном, тогда как с ними прекрасно уживались и Билл Гейтс и Павел Дуров!..

И вот тогда-то я внедрил свои знаменитые "индивидуальные отчеты", из-за которых меня, в конечном счете, и выперли...

Мытищи – Королёв

Рассказать ли вам, что это были за отчеты? Ну, это элементарно: на листе Excel черным шрифтом рисуются две оси – одна ось горизонтальная, другая вертикальная. На горизонтальной откладываются последовательно все рабочие дни прошедшего месяца, а на вертикальной – количество часов, потраченных на прокрастинацию в пересчете на чистую лень. Учитывалось, разумеется, только потраченное на работе и до нее, поскольку потраченное вечером – величина для всех более или менее постоянная и для серьезного исследователя интереса не представляет.

Итак, по истечении месяца сотрудник подходит ко мне с отчетом: в такой-то день потрачено того-то и столько-то, в другой – столько-то и того-то. А я, черным шрифтом и в листе Excel, изображаю все это красивой диаграммой. Вот, полюбуйтесь, например, это линия комсомолки Светланы Тотошкиной:

! * 500-! ** * ! * * * * 400-! * * * * ! * * * * * 300-! * * * * * * * ! * * * * * * * * * 200-! * * * * * * * * ! * * * * * 100-! * * * !* 0 --------------------------------------------- 10-е 26-е

А это – Алексея Блинникова, члена "Единой России" с 2008 г., прожженный старый кадр:

! 500-! ! 400-! ! 300-! ! ----- * ------ * ------- * --------- * ---200-! ! 100-! ! 0 -------------------------------------------- 10-е 26-е

А вот уж это – ваш покорный слуга, экс-тимлид отдела машинного обучения, автор поэмы "Москва - Балашиха":

! * **** 500-! * * * * ! *** * * * 400-! * * * * ! * * * * 300-! * *** * * ! * * * * 200-! * * * * ! ** * * 100-! ! 0 -------------------------------------------- 10-е 26-е

Ведь правда, интересные линии? Даже для самого поверхностного взгляда – интересные? У одного – Эверест, Альпы, нефтяные вышки или даже верх Останкинской башни, которую я, впрочем, никогда не видел.

У другого: утренний туман на реке Москве, тихий шелест и блики неоновой рекламы. У третьего – бешеное биение сердца, песня о стартапе и десятый дедлайн. И все это – если видеть только внешнюю форму линии.

А тому, кто дотошен (ну, как я, к примеру), эти схемы выкладывали все, что только можно выложить о человеке и его внутреннем мире: все черты, от интимных до профессиональных, все недостатки, как в работе, так и в личной жизни. И степень его адекватности, и склонность к обману, и все секреты подсознания, если они, конечно, имелись.

Душу каждого кретина я изучал теперь с особым вниманием, пристально и в упор. Но не слишком долго; в один ужасный день с моего рабочего стола пропали все мои диаграммы. Оказалось, этот старый хрен, Аркадий Петрович Скворцов, член партии с 1978 года, в этот день отправлял в главное управление наше новое соцобязательство, где все мы клялись в честь грядущего юбилея быть в быту такими же, как на производстве, – и, по глупости или по пьяни, он в тот же конверт засунул и мои индивидуальные графики.

Я, как только обнаружил пропажу, выпил и схватился за голову. А там, в управлении, тоже – получили пакет, схватились за голову, выпили и в тот же день приехали на служебной "Ладе" в расположение нашего отдела. Что они обнаружили, ворвавшись к нам в кабинет? Они ничего не обнаружили, кроме Аркадия Петровича и Стаса; Аркадий Петрович спал на полу, свернувшись калачиком, а Стаса тошнило. Через пятнадцать минут все было решено: моя звезда, блеснувшая на месяц, закатилась. Расплата произошла – ровно через месяц после триумфа. Всего один месяц – от моего взлета до падения. Короче, меня понизили в должности, и на мое место назначили Аркадия Петровича Скворцова, этого старого дурака, члена партии с 1978 года. А он, сразу после назначения, проснулся на своем полу, попросил у них сто рублей – они ему не дали. Стас перестал блевать и тоже попросил сто рублей – они и ему не дали. Выпили дешевого вина, сели в свою "Ладу" и уехали обратно.

И вот – я торжественно заявляю: до конца моих дней я не сделаю ничего, чтобы повторить мой горький опыт возвышения. Я остаюсь внизу и снизу плюю на всю вашу карьерную лестницу. Да. На каждую ступеньку лестницы – по плевку. Чтобы по ней подниматься, надо быть беспринципным мерзавцем, надо быть подлецом, выкованным из стали с головы до пят. А я – не такой.

Как бы то ни было – меня выгнали. Меня, внимательного аналитика, любовно изучавшего души своих подчиненных, меня – снизу – посчитали предателем и коллаборационистом, а сверху – бездельником с расшатанной психикой. Низы не хотели меня видеть, а верхи не могли без смеха обо мне говорить. "Верхи не могли, а низы не хотели". Что это предвещает, знатоки истории? Совершенно верно: в ближайшую зарплату меня будут бить по законам справедливости и красоты, а ближайшая зарплата – послезавтра, а значит, послезавтра меня измучают.

– Фу!

– Кто сказал "фу"? Это вы, ангелы, сказали "фу!"?

– Да, это мы сказали. Фу, Егор, как ты ругаешься!

– Да как тут не злиться, сами подумайте! Вся эта бытовуха так меня измотала, что я с того дня не просыхаю. Я и раньше, конечно, не был трезвенником, но хоть помнил, что пью и в каком порядке, а теперь и этого не могу вспомнить… У меня все как-то полосами: то неделю ни капли, то потом месяц пью, потом опять дня три трезвый, а потом полгода без передышки… Вот и сейчас…

…

– Мы понимаем, все понимаем. Тебя обидели, и твое доброе сердце…

– Да, да, в тот день мое доброе сердце полчаса воевало с разумом.

Как в драмах Александра Сумарокова: долг против любви. Только у меня наоборот: доброе сердце воевало с разумом и долгом. Сердце мне шептало: "Тебя унизили, тебя втоптали в грязь. Иди, Аркаша, и напейся. Встань и напейся, как свинья". Так говорило мое доброе сердце. А мой разум? – он ворчал и упирался: "Ты не встанешь, Зубов, ты никуда не пойдешь и ни грамма не выпьешь". А сердце в ответ: "Ну ладно, Аркаша, ладно. Много не надо, не надо напиваться, как скотина, а выпей двести грамм и хватит". "Никаких грамм! – отрезал разум. – Если уж без этого никак, пойди и выпей три кружки пива; а о своих граммах, Зубов, забудь". А сердце заныло: "Ну хоть сто грамм. Ну…

Сергиев Посад – Пересвет

ну, хоть семьдесят…" и тогда разум: "Ну хорошо, Аркадий, – сказал, – хорошо, выпей семьдесят, только никуда не ходи, сиди дома".

Что вы думаете? Я выпил семьдесят и усидел дома? Ха-ха. Я с того дня пил по литру каждый день, чтобы усидеть дома, и все равно не усидел. Потому что на пятый день размяк уже настолько, что исчезла грань между разумом и сердцем, и оба в один голос мне закричали: "Поезжай, поезжай в Пересвет! В Пересвете – твое спасение и радость твоя, поезжай".

"Пересвет – это место, где всегда тихо и спокойно, где нет суеты и шума, где всегда свежий воздух и красивые пейзажи. Там даже у тех, кто пьет неделями, взгляд чистый и ясный…"

В пятницу, ровно в одиннадцать вечера, на платформе меня всегда ждет она, с этими странными, почти белыми глазами – словно выцветшими. Моя любимая гулящая девица, эта крашеная блондинка, чертовка. А сегодня как раз пятница, и меньше чем через два часа будет одиннадцать, и она будет там, и платформа, и ее взгляд, в котором нет ни капли совести. Поехали со мной, такое увидите!..

Да и что я оставил там, откуда уехал и куда еду? Две дырявые носки и рабочие штаны, гаечный ключ и напильник, аванс и командировочные – вот и все. А что ждет впереди? Что в этих ваших Загорянских, на платформе? Там – рыжие ресницы, опущенные вниз, и покачивание бедер, и коса до поясницы. А после платформы – трава зверобой и дешевое вино, блаженство и муки, восторг и судороги. Богородица, как же долго еще до Загорянского!

А там, за Загорянским, где небо сливается с землей, и шакалы воют на луну, – там совсем другое, но в то же время то же самое: там, в прокуренных и грязных хоромах, неизвестный этой белоглазой, растет мой сын, самый упитанный и самый тихий из всех детей. Он знает букву "Я" и ждет за это от меня конфет. Кто из вас в три года знал букву "Я"? Никто; вы и сейчас-то ее толком не знаете. А он – знает, и никакой награды не ждет, кроме пакета конфет.

Помолитесь, святые, за меня. Да будет светлым мой путь, да не споткнусь о камень, да увижу город, по которому так тоскую. А пока – простите меня – пока присмотрите за моей сумкой, я на десять минут отойду. Мне нужно выпить "Солнцедара", чтобы не потерять запал.

И вот – я снова поднялся и через половину вагона прошел в тамбур.

И пил уже не так, как пил у Дзержинска, нет, теперь я пил без тошноты и без бутерброда, прямо из горлышка, закинув голову, как артист, и с осознанием величия того, что еще только начинается и чему суждено случиться.