Т.А.Б.У.

Очнулась Ника на холодной каталке в сизом, больничном коридоре, пропахшем хлоркой и тоской. Рядом, на шатком стуле, сидела мама. Девочка сперва приняла её за бабушку — голову прежде цветущей женщины в один миг припорошила зима.

— Вернулась тогда — возвращайся и сейчас! — вырвала Сирин Нику из прошлого, поднимаясь над ладьёй. — Большие дела на судьбе твоей написаны, Вероника. Не смей их перечёркивать! — рокотала она, уносясь в сиреневую даль.

«Вот это примерещилось!» — поморщилась Ника, открыв глаза: тьма, царившая в забытьи, сменилась полумраком тесной комнаты. Девушка разглядела мутное окошко в стене из брёвен и ощутила, что лежит на чём-то твёрдом и колючем. За окном кто-то тяжело ходил.

— Что делать? А зачем притащили?! У нас юнитов пока достаточно. Нет, он не говорил так. Ну, теперь пусть сам решает. Лежит, да. Да куда денется, даже ползать не может, — услышала Ника и вскрикнула от неожиданной боли, пронзившей её в неловкой попытке сесть. Она не сообразила даже, что болит сильнее – рёбра или висок, к которому будто бы приложили раскалённое тавро.

— Оклемалась, что ли? Ну, ты курица, как мы поняли, важного полёта, — зашёл говоривший в клеть. — Журналист, значит. Знаешь много, значит. Мозги есть, значит?! — подскочил он к девушке и схватил за волосы, притянув к себе. — Не я тебя из той машины выковырял, я бы там пристрелил. Будь ты хоть медичкой, ещё какой-то от тебя толк бы был. Хотя, за тебя можно и денег срубить у твоих А ну, как ты реально ещё и что-то для нас полезное знаешь. Знаешь?! — прошипел он, туже наматывая на кулак её волосы. — Овод, сюда!

Ника молчала, силясь не впиться зубами ему в горло. Впрочем, она и дышала-то с трудом, делая короткие, болезненные вдохи. В клеть зашёл крепкий мужчина с лицом, изъеденным оспинами, что-то сбросил с плеча на пол и принялся пинать их ногами, отодвигая к стене.

— Клещ, отвали от неё. Я говорил с Рагнаром. Он приказал его дождаться, её не трогать и к юнитам пока не определять. А так-то, она не хрен с горы, ей и мозги просто так не вышибешь. Вон, смотри, в машине что нашли, — кивнул Овод на сумки. — Две камеры, свет, микрофоны, ноутбук Запароленный, но это — пока. Распаролит, аж бегом, ну а если нет, — провёл он большим пальцем поперёк горла. — Вообще, из этого всего можно сделать киностудию. Для всяко-разных фильмов, да? Вероника Владимировна Аксёнова, журналист телеканала а дальше, извините, кровью заляпано, — кинул Овод в неё пресс-карту. — Клещ, её наверно надо чем-то покормить, воды хоть дать. Рагнар вернётся точно не сегодня, как бы она не крякнулась Тогда и мы — вместе с ней.

«Юниты...какие юниты? Единицы, образцы, предметы — по-русски кого они могут так называть, почему? Что ещё за Рагнар, какие дурацкие имена у них или позывные», — спутанно думала Ника, чуя возвращающуюся тьму, из которой только что вынырнула.

— Да погоди с едой. Она побитая вся, тут, как бы, медицина нужна, — деланно сменил гнев на милость Клещ, погладив её по голове. — Но. Жирно будет, само заживёт, — захохотал он. — Короче, курица — сидишь тут и не кудахчешь, какую-то воду и харч, так и быть, дадим. Но в твоих интересах как раз тихо сдохнуть, чем встретиться с Рагнаром, — припечатал Клещ её к стене, встал и вышел. Овод последовал за ним.

— Где Ник? — выдавила Ника ему вслед.

— Этот, за рулём который? — повернулся Овод. Он знал, что его не трогали — им он не нужен, а добить, хрипящего, времени не хватило. — Да собаки, наверное, растащили. Отдыхай, сладуся, ночь уже, — чмокнул он свою ладонь, показал её Нике и вышел, опустив на дверь скрипучий засов.

— Нет. Не собаки. Не собаки! — бормотала Ника, пытаясь устроиться на топчане, куда её бросил Клещ, но малейшее движение доставляло ей нестерпимую муку: голову, грудь и правое плечо будто жалили тысячи железных ос. Девушка сползла на пол, почти встала на четвереньки, в надежде дотянуться здоровой рукой до кофров с аппаратурой Но упала в сухую траву, густо устилающую земляной пол. «Сирин?» — улыбнулась она, слепнущими снова глазами различив в стебельках иссиня-чёрное перо. Оно мягко светилось в полумраке, и от него исходило едва уловимое тепло, такое же, как от прикосновения материнской руки в том далёком больничном коридоре. Ника дотянулась к перу пальцами, сжала его в кулаке и провалилась в спасительную, глубокую тьму, где не было боли — только тихий плеск воды и далёкий, утешающий шёпот.