Странник в мире Техденсера

Странник в мире Техденсера

Начало приключения

Купеческий особняк, Москва (район Хитровки), 1888 год, поздний вечер.

Я открыл глаза. Потолок нависал надо мной, темное дерево с медными прожилками. Они пульсировали, не мигали, не мерцали, а именно пульсировали, как будто дом дышал. Золотистый свет разбегался по венам, уходя в стены, в пол, в темные углы, где пряталась старина.

В голове гудело, не больно, а так, тягуче, как после долгого сна без сновидений. Во рту привкус олова и еще чего-то сладковато-едкого, отчего хотелось сплюнуть, но я сдержался.

Кровать была железная. Под простыней угадывались жесткие пружины, но грели они так, будто я лежал на современном одеяле с подогревом. Странно, приятно, и непонятно.

В углу комнаты что-то мерно стучало. Я приподнялся на локтях, не часы, а тяжелый маятник, но он не висел на стене, а был соединен цепью с чугунной «вазой». От вазы тянулась тонкая проволока к люстре. Люстра не горела, но тускло тлела, как уголек в пепелище.

Я провел рукой по лицу, на нем чувствовалась щетина. Дня два, наверное или три. Дверь скрипнула.

— А, очнулись, — сказал вошедший.

Он был в длинном сюртуке, без галстука. Вместо него на шее кожаный ошейник с медной бляхой, на бляхе красовалась пятиконечная звезда. Я таких раньше не видел. Не наши, не церковные, какие то другие.

— Хорошо, — продолжил он, разглядывая меня. — Инженер из Берлина вас уже заждался, Цукерман? Или как вас там зовут?

Язык ворочался плохо, но я выдавил:

— Дансер, то есть Дэнсер. Иван Дэнсер.

Вошедший склонил голову, его бляха блеснула.

— Странно, — сказал он тихо. — Нам сказали, что фамилия будет Цукерман.

В голове щелкнуло. Я вспомнил старый анекдот. Про КГБ, про допрос, про фамилию. Тот самый, где из Сахарова делают Цукермана.

Я понял, что провалился, не знаю, на чем, но провалился, первый же тест и сразу мимо. Кровать подо мной продолжала греть. Люстра тлела. В горле стоял привкус эпохи, которую я не застал, но которая сейчас давила на плечи.

Вошедший вышел. Дверь закрылась. Стук маятника раздался: раз, два, три. Он отмерял не только время, но и частоту. В каждом ударе мне чудилось: «семьдесят градусов тридцать две минуты», тот самый угол, про который писал автор. Двугранный угол тетраэдра, который не вписывался.

Я сел, пружины подо мной не скрипнули. Они загудели тихо, ровно, как трансформатор в подстанции. В животе урчало. В горле пересохло. За окном, сквозь мутное стекло с узорчатой решеткой, пробивался серый рассвет. Москва-1888 встречала меня не хлебом-солью. Медным привкусом во рту и липким страхом.

На стуле у кровати стояла глиняная кружка и тарелка с горбушкой черного хлеба. Я не помнил, чтобы их оставляли. Значит, заходили. Пока я лежал. В кружке была не вода. Жидкость отдавала оловом, тем самым, оловянно-ртутной амальгамой, про которую я читал в статьях. Про беспроводные люстры. Про дома, которые греют сами себя. Я поднес кружку к губам, но не сделал глотка. Вместо этого поднял глаза к люстре. Та тлела в углу комнаты, питаясь от маятника и медных жил в потолке.

«Если это реально, — подумал я. — Если они правда получают свет из воздуха то я смогу это повторить».

Я встал, шатался. Подошел к стене, где от маятника отходила цепь, и коснулся медной «вазы». Пальцы обожгло холодом. Не электричеством, а чем-то другим, как бы эфиром. Потоком, который не бил током, а просто знал, что ты к нему прикоснулся. Люстра на секунду вспыхнула ярче. Я сделал выбор, что я не сбегу, останусь. Узнаю, как это работает, а потом узнаю, почему это исчезло в будущем. Хлеб я съел. Жидкость из кружки вылил в щель между половицами. Мало ли что.

Дверь открылась без стука. Вошедшая оказалась девушкой лет шестнадцати. Простое серое платье, белый передник. На шее её красовался тоже кожаный ошейник, без бляхи, только с медной заклепкой. Она несла поднос, миску с чем-то горячим, ломоть хлеба, кружку и кувшин.

— Вы проснулись, — сказала она без удивления. — Барин велел накормить.

Она поставила поднос на стул и принялась поправлять свечи в подсвечнике у двери. Свечи были не восковыми, а металлическими, с фитилем из скрученной проволоки.

— Где я? — спросил я, мой голос хрипел.

— Хитровка, — ответила она, не оборачиваясь. — Дом купца Лопатина. Барин его снял для своих дел.

— А барин кто?

Она наконец повернулась, посмотрела с любопытным, легким испугом.

— Вы не знаете? — голос понизила до шепота. — Фон Штакельберг, он немец, из Берлина приехал, говорят, по особому поручению. Наши его побаиваются. Говорят, он с самим графом Цеппелем знается.

Название ударило как током, Цеппель, Васильсурск. Дирижабли, которые строили в Поволжье до того, как все сгорело.

Я взял кружку. В ней был не чай. Мутноватая, пахнущая травами и оловом жидкость.— Что это? — спросил я.

— Взвар, — сказала девушка. — На меду и кореньях. Барин всем его дает. Говорит, от хворей помогает и голову просветляет.

Она помолчала, потом сказала: "А вы правда инженер?"

Я посмотрел на кружку, на металлические свечи. На медные жилы в потолке. Взвар пах так же, как жидкость, которую я вылил в щель. Я не знал, можно ли это пить. Не знал, можно ли верить этой девушке. Ее ошейник, испуганный голос, вопросы, все могло быть ловушкой. Дилема стояла жестко. Либо я принимаю правила этого мира и доверяюсь ему. Либо начинаю проверять каждую деталь, рискуя выдать себя с головой.

— Да, — сказал я наконец. — Из Германии, только не инженер, а собиратель, ищу старые вещи и то, как ими пользоваться.

Девушка кивнула. В глазах застыло недоверие. Она вышла. Дверь закрылась, таким тихим медным звоном. Взвар я не стал пить. Кашу из миски съел. Горячая, гречневая. Ничего странного.

«Теперь надо все проверять, — решил я. — Начать с дома. Прямо сейчас».

Я нашел кожаные сапоги у кровати. Не мои, но впору и надел, почувствовав уверенность. Вышел в коридор. Медные шины на стенах гудели громче, чем ночью, или мне только казалось. Я шел на звук, туда, где гул превращался в отчетливый звон. Похожий на тот, что издают высоковольтные линии под дождем. Коридор вывел к лестнице наверх. Я поднялся, дверь в конце коридора была приоткрыта. Я толкнул ее.

Кабинет оказался неожиданно просторным. Высокий потолок, окно во всю стену. За ним развернулась панорама утренней Москвы. Купола, трубы, шпили. Где-то далеко, за Яузой, я разглядел приплюснутые силуэты, не церковные маковки, а металлические навершия с тускло горящими звездами. Но не это приковало мое внимание. Посреди комнаты стоял стол, не письменный, а чертежный с наклонной столешницей. На ней была карта, не обычная. Без названий улиц и кварталов. Только линии. Толстые, тонкие, прерывистые. Они расходились от центра, от того места, где на современных картах значится Кремль, веером расходились: к окраинам, к Мытищам, к Ярославскому шоссе, к югу, к Серпухову. На каждой линии стояли отметки. Маленькие пятиконечные звезды. Я наклонился, чтобы рассмотреть ближе.

— Любопытно, правда?

Раздался голос за спиной. Я обернулся. В кресле у окна, закрытый полупрозрачной шторой, сидел человек. Я не заметил его сразу, так как он не двигался. Только пальцы левой руки лежали на подлокотнике, и в них он крутил медную монету с дыркой посередине.

— Фон Штакельберг, — представился он, не вставая. — А вы, молодой человек, тот самый «собиратель старых вещей»?

Он говорил по-русски чисто, почти без акцента. Смотрел так, будто читал меня насквозь.

— Я да, — сказал я. — Интересуюсь старыми технологиями.

— Старыми, — повторил он, усмехнувшись. — Эти линии, — он кивнул на карту, — были проложены триста лет назад, их рисовали люди, которые умели заставлять камни петь.

Он встал. Я оказался выше него на полголовы, но он смотрел сверху вниз. Так смотрит мастер на ученика, который взялся не за свой инструмент.

— Цукерман, которого я ждал, — сказал он, — был специалистом по оловянной амальгаме. Он знал формулу. А вы?

Он выдержал паузу: "Вы даже не знаете, что в вашей кружке было не лекарство, а растворитель. Вы вылили его на пол. Дерево под вашей комнатой теперь будет светиться еще долго".

Он подошел к столу, провел пальцем по одной из линий. От центра до звезды на окраине.

— Кто вы? — спросил он тихо. — Шпион? Или просто дурак, который нашел не ту дверь?

Я молчал. Медная монета в его пальцах щелкнула. В тот же миг карта под его рукой засветилась. Голубоватые вены заструились по вырезанным в дереве каналам. От Кремля к Мытищам. От Мытищ к неизвестной мне звезде на северо-востоке. Я понял, что еще одно неверное слово и меня вышвырнут вон, или хуже.

— Я не Цукерман, — сказал я. — И не из Берлина, я исследователь, издалека, ищу то, что умели делать люди раньше. То, что теперь забыто. Штакельберг не удивился. Он продолжал крутить монету.

Свет на карте пульсировал в такт ее вращению.

— Издалека, — повторил он. — Это может означать что угодно. С Урала? Из Сибири? Или вы хотите сказать, что пришли из-за границы через всю Европу, чтобы смотреть на мои карты?

— Я хочу понять, как это работает, — я кивнул на пульсирующие линии. — Ваши звезды, свет, дом, который греет сам себя, люстра без свечей.

Штакельберг усмехнулся. Положил монету на стол. Она звякнула о дерево. Линии на карте погасли, но не полностью, остались слабо тлеть, как угли под пеплом.

— Это не мое, — сказал он. — Это старое, очень старое. Старше Москвы, старше Рюрика. Старше, наверное, самого дьявола. Я всего лишь восстанавливаю то, что сломали, а ломали много и часто.

Он подошел к окну, отодвинул штору. Свет ударил в комнату. Я увидел его усталое лицо, с глубокими морщинами вокруг глаз. Но с живым, острым взглядом.

— Вы сказали, что ищете утраченное, — он обернулся ко мне. — Хорошо, я дам вам шанс его найти.

Он помолчал: "На крыше этого дома стоит устройство. Мои люди называют его «железой». Оно собирает эфир и питает весь особняк. Три дня назад оно перестало работать. Свет погас, тепло ушло. Я запустил резерв — маятник в подвале. Но этого мало".

Он выжидающе посмотрел на меня: "Почините, не знаю как, но почините. Если сможете, то я отведу вас в место, где таких устройств десятки. Если нет — он развел руками. — Вы уйдете туда, откуда пришли, а я найду настоящего Цукермана".

Я посмотрел на потолок. Сквозь штукатурку проступали медные жилы. На карту с тлеющими звездами. На его усталое, но жесткое лицо.

— Я попробую, — сказал я.

— Вот и договорились, — Штакельберг кивнул и сел в кресло. — Девушка проводит.

Он помолчал.

— И да, — добавил, когда я уже взялся за дверную ручку. — Не пейте взвар. Он для тех, кто привык к этому миру, а вы, я чувствую, еще нет.

Я вышел в коридор. Сердце колотилось. Я понятия не имел, как чинить устройство, о котором знаю только из статей: «Но если оно хотя бы отдаленно похоже на "благинь" из пантеона может, у меня есть шанс».

— Меня Агатой зовут, — сказала девушка, когда мы поднимались по узкой винтовой лестнице. — А вас как величать?

— Иван, — ответил я, имя всплыло в голове само собой. Но я не решился его повторить. Слишком странным оно звучало бы в этом мире.

— Иван, — повторила она, пробуя на вкус. — Простой человек, а барин говорит, что вы непростой.

— Барин слишком много говорит, - сказал язвительно я.

— Он умный, — Агата остановилась перед деревянной дверью с железной ручкой. — Опасный, но справедливый, если обещал показать место с диковинками, то обязательно покажет. Только вы это устройство почините. Он без него сам не свой и дом стынет.

Она толкнула дверь. Мы оказались на чердаке. Здесь пахло пылью, медью и еще чем-то сладковатым, едким, знакомым. Тем самым, что я почувствовал, когда коснулся стены в комнате. Эфир или то, что люди здесь называли эфиром.

В центре чердака, под самым коньком крыши, стояла конструкция. Деревянный каркас, а внутри расположились шесть медных сфер размером с детскую голову. От каждой сферы отходила проволока к центральному стержню — железному пруту, уходящему в потолок, а оттуда, должно быть, на крышу.

Большая часть проволоки была цела, но две сферы лежали на полу. Сорванные с креплений. Одна треснула, и из нее сочилась густая серебристая жидкость. Ртуть, или то, что с ней смешано. Я подошел ближе, стараясь не наступать в лужицу. Автор из моего времени писал о подобном: «благини». Сосуды с амальгамой, которые создавали вихревой ток в металлическом каркасе: «Если принцип тот же»

— Вам помочь? — спросила Агата с порога.

— Принеси тряпок, — сказал я. — И любую емкость, чтобы собрать эту жижу, быстро!

Она убежала. Я остался один. Стоял на коленях перед разбитой сферой. Пытался вспомнить все, что читал о «червонном золоте» и «оловянном свете».

«Если я ошибусь — дом просто не зажжется или зажжется так, что нас всех разнесет вместе с крышей».

Я глубоко вздохнул и начал собирать осколки. Потом поднял треснутую сферу и замер. Крепления, которыми она держалась на каркасе, были перепилены. Не сломаны, а именно перепилены. Аккуратно, почти ювелирно. Тонкий надрез на медной скобе. Такой, что при легком касании сфера держалась. Но стоило дому чуть сильнее вибрировать и она падала. Я осмотрел вторую сферу, та же картина. Ровное сечение на металле. Кто-то сделал это намеренно, это не случайность. Не ветхость, а саботаж.

Я выпрямился, оглядел чердак. Пыль на полу была нетронутой. Кроме моих следов и двух дорожек, ведущих к люку, никого не было. Тот, кто это сделал, заметал следы. Или умел ходить так, что не оставлял их. В голове зашумело.

«Если я скажу Штакельбергу, то что тогда? Он не знает меня. Я для него пришлец, назвавшийся чужим именем, а тут нахожу следы диверсии в его собственном доме. Самый очевидный подозреваемый, это я».

Меня могли подставить или проверяли.

«Если я промолчу и просто починю, то устройство заработает. Штакельберг будет доволен, но тот, кто перепилил крепления, останется в тени и ударит снова. В следующий раз, может, не по сферам, а по мне?»

Внизу послышались шаги. Агата возвращалась, я быстро сунул одну из перепиленных скоб в карман. Остальные придвинул на место, чтобы не бросались в глаза.

— Нашла, — сказала она, появляясь на лестнице с охапкой тряпок и глиняным кувшином. — Только ведро негде взять.

— Ничего, — ответил я, принимая тряпки. — Справимся.

Я начал собирать разлитую амальгаму, но мысли мои были не о починке. Я запоминал каждую деталь. Угол надреза, глубину, направление.

«Пока никому не скажу, — решил я. — Проверю все сам».

Трещина в сфере оказалась сквозной. Амальгама вытекла почти полностью. На дне осталась только густая, похожая на ржавую глину взвесь. Я перелил остатки из треснувшей сферы в целую. В той было больше, примерно на две трети.

— Агата, здесь есть медь? — спросил я. — Тонкая, как проволока или кусок железа. Хотя-бы небольшой.

Она ушла, а через несколько минут вернулась с медной вазочкой, той, что стояла в коридоре на тумбе и с горстью железных гвоздей.

Я разбил вазочку молотком, он нашелся тут же, в углу. Острые осколки меди завернул в тряпку и вставил в сферу через верхнее отверстие, так, чтобы они касались остатков амальгамы. Сверху поместил железный гвоздь. Получился примитивный гальванический элемент, но в этом мире, где медь и железо под эфирным полем начинали петь, этого должно было хватить. Я закрепил сферу на каркасе. Скоба держалась, но если кто-то толкнет, то упадет снова. Вторую, целую сферу поставил на место.

— Иди вниз, — сказал я Агате. — И скажи барину, чтобы подождал минуту.

Она ушла. Я отошел к люку, закрыл глаза. Коснулся рукой железного прута, уходившего в крышу. Память услужливо подбросила строки из статьи: «Благо всех ярусов полностью внутри, чтобы туристы не задавали лишних вопросов, все было спрятано в нишах или за тонкими стенами».

«Сейчас, — подумал я, — не до туристов».

Я толкнул прут. Снизу, из подвала, донесся глухой удар. Маятник остановился. На секунду стало тихо, а потом медные жилы в стенах загудели, запели, засветились мягким, ровным, молочным светом. Тем самым, что я видел только на старых фотографиях Пантеона в Курейке. Люстра внизу, та самая, что тлела в моей комнате, вспыхнула красивым свечением. Дом ожил!

Я спустился с чердака. Штакельберг ждал меня в коридоре и в первый раз за день, он улыбался.

— Работает, — сказал он. — Завтра едем в Мытищи, там я покажу вам настоящие чудеса.

Я кивнул, но промолчал про скобу в кармане.

В начале ночи я не спал. В комнате было слишком тепло для марта 1888 года. Медные жилы в стенах пульсировали мягким золотистым светом. Не резали глаза, но и не давали сомкнуть веки. Я лежал на железной кровати. Сжимал в кармане перепиленную скобу. Ждал, когда в коридоре стихнут шаги. Штакельберг ушел к себе около полуночи. Агата еще раньше. Я слышал, как хлопнула дверь внизу. С тех пор в доме воцарилась тишина. Только гул проводов и мерный звон маятника в подвале. Тот самый, который я остановил, когда запускал «железу». Я встал, нащупал сапоги, вышел в коридор. Светящиеся жилы тянулись вдоль стен. Как вены гигантского организма. Я пошел на звук. Туда, откуда доносился звон маятника. Лестница вниз была узкой, без перил. Каждые несколько ступеней медная шина делала изгиб, уходя в стену.

Подвал оказался не подвалом в моем понимании. Круглая комната с кирпичными сводами. В центре висел маятник, тяжелый медный шар на железном стержне, уходящем в потолок. Маятник не качался. Стоял неподвижно. Но гудел. Гул шел не от него, а от стен, от линий, которые расходились из этой комнаты во все стороны, как лучи. Я подошел ближе. На полу, у основания стержня, лежали несколько таких же скоб. Медных, с ровными надрезами, их бросили здесь. Не спрятали, не унесли. Просто бросили. Как ненужный мусор.

«Кто-то из своих, — прошептал я. — Свой и перепилил».

Тот, кто сделал это, не боялся, что найдут. Знал, что никто не полезет в подвал или знал, что если полезут, то не увидят.

Я поднял одну скобу, положил в карман рядом с первой. Хотел уже уходить и заметил. На противоположной стене, за маятником, была еще одна дверь. Низкая, металлическая, без ручки. От нее тоже отходили медные жилы, более толстые, чем в коридорах и они не светились. Они были темными, холодными, мертвыми. Я подошел, приложил ухо к металлу. Оттуда доносился звон, такой же, как от маятника, но другой. Выше, тоньше, тревожнее и еще голоса, приглушенные, неразборчивые, но явно человеческие. Я отшатнулся. Сердце колотилось где-то у горла. В доме, кроме меня, Штакельберга и Агаты, кто-то был. Кто-то, кто не показывался при свете дня. Кто перепиливал крепления на чердаке и бросал скобы в подвале. Я быстро вернулся в комнату, запер дверь, сел на кровать. Смотрел на светящиеся жилы в потолке.

«Завтра в Мытищах, — подумал я. — Завтра я отсюда уеду, хотя бы на день».

Скоба в левом кармане давила на бедро. Скоба в правом на ребра. Железо холодило сквозь ткань. Я все время трогал их, проверял, не исчезли ли, не приснились ли. Шагов за дверью больше не было. Но звон из подвальной двери, металлической, без ручки, продолжал звучать у меня в голове, и голоса. Те самые голоса.

«Кто они? Другие "собиратели старых вещей"? Или те, кто не хочет, чтобы эти вещи находили?»

Я перебирал в памяти лица: Штакельберг. Умный, опасный, но не жестокий. Ему не нужно портить свое же оборудование; Агата, - испуганная, услужливая, с ошейником без бляхи. Слишком услужливая? Она принесла мне тряпки. Она могла знать, где лежит медная ваза.

«Нет, — подумал я. — Не она, не верю». Оставался третий, тот, кого я не видел, тот, кто живет за металлической дверью.

«Завтра в Мытищах, — решил я. — Не буду задавать прямых вопросов Штакельбергу. Он хитрее меня, вывернет любой разговор. Спрошу Агату. Она простая, на мой взгляд. Расскажет, если осторожно подвести к теме. Кто еще живет в доме. Кому можно доверять, а кому нет».

Я закрыл глаза, сон не шел. Перед внутренним взором стояла карта со светящимися линиями, пульсирующими в такт маятнику и звезды, пятиконечные звезды на каждом луче.

«Благини, — подумал я. — Отметки работающих устройств. Автор об этом писал, но сам не знал, как глубоко копать».

Мытищи

За окном начало светлеть. Я встал, умылся ледяной водой из кувшина, нашел в углу свежий хлеб и съел его почти без вкуса.

Агата пришла через час. В руках держала новый поднос, на этот раз с чаем, яичницей и ломтем сала.

— Барин велел передать, — сказала она, ставя поднос на стул. — Через час выезжаем. Подвода уже у крыльца, в Мытищи ехать полдня.

— Агата, — я взял кружку с чаем — обычным, черным, без оловянного привкуса. — В доме, кроме барина и вас, кто-нибудь живет?

Она замерла на секунду, потом опустила глаза.

— Не положено мне говорить, — тихо сказала она.

— А я не барин, — ответил я. — Я просто Иван, который чинит железо.

Она помолчала, покусывая губу, потом кивнула куда-то в сторону пола.

— В подвале, за дальней дверью. Там лаборатория. Барин никого туда не пускает. Только инженеров, но я слышала, как они говорят. По-немецки, и по-другому еще, как-то странно.

— По-другому?

— На языке, которого я не знаю. Но похоже, как как медь звенит, такие же звуки.

У меня похолодело внутри. Я вспомнил строчку из статьи:

«Язык, на котором говорили куршаки, его нельзя выучить, его можно только почувствовать, как частоту, как эфир.»

— Спасибо, Агата, — сказал я.

Она кивнула и вышла, оставив меня одного с горячим чаем и страхом, который рос с каждой минутой.

"В Мытищах, — подумал я. — В Мытищах я пойму, что происходит, или пойму, что никогда не пойму".

Я допил чай, надел сапоги и вышел во двор, где подвода уже фыркала и била копытом в мерзлую землю.

Мы вышли во двор особняка, когда солнце только-только оторвалось от крыш Хитровки. У крыльца стоял экипаж, но не конный. Я замедлил шаг, разглядывая его.

Длинная, низкая платформа на четырех железных колесах с толстыми резиновыми шинами. Над передней осью находился вертикальный котел, обшитый медью, с небольшим куполом наверху, увенчанным знакомой пятиконечной звездой. Из котла выходила труба, но не дымовая, а пар вырывался из-под днища, тонкими струйками, которые тут же таяли в морозном воздухе. Внутри, под навесом из брезента, стояли два кожаных дивана лицом друг к другу.

«Локомобиль, — подумал я, вспоминая старые гравюры. — Паровой, но без дыма».

Штакельберг уже сидел внутри, закутанный в тяжелую шубу из темно-серого меха, с высокой бобровой шапкой на голове. На нем были кожаные перчатки с медными вставками на костяшках — не для тепла, понял я, а для контакта. Чтобы касаться металла и чувствовать эфир.

— Садитесь, — сказал он, кивнув на место напротив. — И не бойтесь. Звезда на котле не икона, она просто помогает.

Я забрался в экипаж. Внутри было тепло, не от печки, от самих стенок, которые, как и в особняке, оказались пронизаны тонкими медными жилами. Возница - тот же бородатый мужик в тулупе, дернул рычаг, и локомобиль тронулся без единого лошадиного всхрапа. Только шипение пара снизу и легкий звон медных деталей.

Мы выехали со двора и покатили по московским улицам. Город просыпался. Мимо проплывали двухэтажные дома с мезонинами, на крышах которых я различал те же звезды, одни горели тусклым утренним светом, другие были темными, мертвыми. Извозчичьи пролетки с бенгальскими фонарями без свечей. Люди в длинных пальто и кожаных ошейниках, почти у всех. Девушка с медной вазой на коромысле, из которой шел пар.

Мир был другим, не таким, как на старых фотографиях. Он жил, дышал, звенел. За городом потянулись поля. Снег лежал неровно, кое-где чернели проталины, и я заметил, что земля под снегом не обычная: в ней торчали железные прутья, уходящие вглубь. Через каждые сто саженей стояли столбы, но без проводов. Только металлические навершия в форме перевернутых чаш.