Между нами

— Речь не шла об интервью. Я их не даю.

— Но раз я здесь, то думала…

— Хватит думать, Элли Дэй. Некоторым это только во вред.

Я еле сдерживаюсь, но всё же успеваю подавить назревающий бунт. Буквально проглотив свою ярость, я спрашиваю:

— Тогда что я здесь делаю?

Рид молча оглядывает меня с ног до головы, потом чуть заметно ухмыляется и наконец говорит:

— Мне просто любопытно…

— Любопытно?!Вы бы слышали себя со стороны!...

Я еле сдерживаюсь, и Рид отлично это понимает. И чем больше я бешусь, тем сильнее он наслаждается этим.

— Ладно!

Я решаю покончить с этим раз и навсегда, поэтому подхожу к столу Рида и кладу на него свой диктофон.

— Покончим с этим.

Рид снова чуть заметно улыбается, но ничего не отвечает. Медленным шагом он подходит к столу, неспешно отодвигает кресло и садится. Я устраиваюсь напротив, протягиваю руку и нажимаю кнопку «запись». Рид смотрит мне в глаза. Я удерживаю этот зрительный контакт, хотя это не так просто, но, когда понимаю, что пауза затянулась, говорю:

— Можете начинать.

Рид слегка ослабляет галстук и начинает говорить.

Его речь короткая и максимально обобщённая. Никаких эмоций. Только факты.

…виновники наказаны…

…пострадавшие уже получают компенсации…

…мы делаем все, чего требует закон в той ситуации, в которой оказались…

Когда он заканчивает, еще какое-то время мы двое просто смотрим друг на друга. Диктофон записывает наше молчание.

Когда я буду слушать запись, эта немая сцена будет стоять перед моими глазами.

Алекс Рид, великий и ужасный Алекс Рид и я, маленькая песчинка, снесенная волной в океанские глубины.

Я вздыхаю и опускаю глаза. Затем быстро моргаю, чтобы немного взбодрить себя, встаю на ноги и протягиваю руку к диктофону. Внезапно Рид хватает меня за запястье. Хватает властно, сильно, но совсем не больно. Так что я просто поднимаю на него озадаченный взгляд, не пытаясь одёрнуть руку.

— Что вы делаете?

— Здесь мы переходим на «ты».

— Что? — каким-то стоном вырывается у меня.

Я не понимаю, что происходит, и просто растерянно смотрю в глаза Рида. Только теперь я замечаю, какие они тёмные и глубокие. Мне даже кажется, что я вижу в них своё отражение.

— Ты сможешь опубликовать это, только когда выполнишь одно моё условие.

— Вы хотели сказать, ещё одно? Первым был этот чудесный монолог, который вы зачитали вместо нормального интервью.

— Пусть так. Но если ты его не выполнишь, мои адвокаты сотрут в порошок и тебя, и всю твою маленькую редакцию, если на страницах твоей газеты появятся хотя бы два сказанных мною слова.

От злости моё лицо искажается так, что я чувствую натяжение кожи.

— Не сомневаюсь, что в стирании людей в порошок ты профи!

В этот раз Рид не улыбается, а только сильнее впивается в меня своим взглядом.

— Отлично. Наконец, мы перешли на «ты».

Я сердито фыркаю и резко вырываю свою руку из хватки Рида. Хотя руке совсем не больно, я потираю запястье и говорю:

— Что за условие?

— О, ничего серьёзного. Так, пустяк!

Рид встаёт из-за стола, медленно подходит к окну и, глядя на суматоху города, словно суперзлодей, говорит:

— Ужин.

Это слово звучит как пощёчина. Я вглядываюсь в фигуру Рида в попытке отыскать намёк на злую шутку. Он поворачивается и смотрит на меня. Его взгляд цепкий, сверлящий, испытующий, но точно не шутливый.

— Зачем это вам?

— Мы ведь перешли на «ты», Элли Дэй.

Я сжимаю зубы и после короткой паузы говорю:

— Понятия не имею, что у тебя в голове, но не думай, что я куплюсь.

— Это так ты говоришь «да»?

— Ты явно дал понять, что у меня нет выбора.

— Почему же? Выбор есть. Просто другой вариант проигрышный.

— Манипуляции и угрозы. Ты всегда получаешь то, чего хочешь, таким образом?

— У меня много способов.

Я ничего не отвечаю.

— Сегодня в семь.

Рид делает паузу, откровенно оценивающе пробегает глазами по цветочному принту на моей рубашке и, посмеиваясь, добавляет:

— И надень что-нибудь красивое. Если это возможно, без цветочков.

Он нагло усмехается, а я молча разворачиваюсь и, еле сдерживая волну злости, обиды, возмущения и нервного возбуждения, ухожу.

Через пару минут я уже стою на улице. Чтобы успокоить себя и обсудить это с кем-то адекватным, я звоню своей подруге Бесс.

Мы дружим с седьмого класса. Так что какое бы дерьмо ни происходило в наших жизнях, это ничто по сравнению с тем, что происходило с нами в пубертатный период.

Бесс отвечает только на третий гудок, так что я даже не говорю «привет», сразу переходя к сути:

— Знаю, что ты там занята важными делами, но, если у тебя есть хотя бы полчаса, возможно, это спасёт меня от госпитализации в психлечебницу.

— Ого!

Бесс явно жуёт что-то на том конце провода.

— И это в 11 утра? Если ты надеешься, что я смогу помочь, вынуждена сообщить, что я сама не в духе.

— Ой, прости…

Я прикусываю щёку, замерев посреди оживлённой улицы с телефоном у уха.

— Я даже не спросила, «как ты». Мы не виделись почти неделю, а я…

— О, прекрати! Все думают только о себе. Я не жду от тебя полной отдачи.

— Звучит печально.

— Ты же знаешь, я за жёсткую правду.

— Да, знаю…

Я прикусываю язык, стыдясь того, как я эгоистична, но Бесс понимающе вздыхает.

— Ладно, не кисни! Давай через два часа в кафетерии центральной библиотеки.

Я счастливо улыбаюсь.

— Ты лучшая!

— Расскажи мне то, чего я не знаю.

Мы прощаемся, и я, решив воспользоваться двумя часами до нашей встречи, доезжаю до ближайшего парка и, устроившись на дальней скамейке, достаю диктофон, чтобы заняться расшифровкой. Каждая секунда голоса Рида в наушниках заставляет что-то внутри меня бурлить, кипеть и взрываться.

Наверное, это раздражение.

Наконец запись речи Рида заканчивается, и я слышу то, что было после.

— Здесь мы переходим на «ты».

Сначала я слышу его голос — настойчивый, твёрдый, глубокий. А затем свой. На контрасте с Ридом я звучу шатко и неуверенно. Я столько раз слышала себя в записи и, казалось, давно привыкла к своему голосу, но сейчас я почти не узнаю его.

Не дослушав запись, я выключаю диктофон, прячу его в сумку и задумчиво смотрю по сторонам. Шелест листьев и голоса людей вокруг никак не помогают мне избавиться от навязчивого образа Алекса Рида. Он повсюду. Кажется, что воздух вокруг пропитался его парфюмом. В голове звучит его голос, а перед глазами стоит его ублюдское лицо. Красивое ублюдское лицо.

Глава 3.

Цветочки.

Бесс приходит, когда на столе уже стоят две чашки с горячим шоколадом. Она останавливается возле стула и бросает взгляд на кружки.

— Всё так плохо?

— Ну…

Я пытаюсь придумать, как одним словом описать своё состояние.

— Не отвечай, — опережает меня подруга. — Горячий шоколад — это оранжевый уровень.

Я улыбаюсь.

— А красный — это?..

— Текила!

— Текила!

Не сговариваясь, мы вместе выкрикиваем это и поднимаем чашки, чтобы чокнуться.

Бесс делает глоток и ставит чашку перед собой.

— Рассказывай!

— Сначала ты.

— Ты первая позвонила.

— Просто расскажи. Это из-за…

— Генри, да…

Генри — босс Бесс. Звучит банально: босс и секретарь. Что может быть скучнее? Но она ужасно сохнет по нему. Раз в несколько недель мы устраиваем пьяную пижамную вечеринку, которая всегда заканчивается листанием фото Генри в соцсетях.

Вздохнув, Бесс роняет голову и упирается лбом в стол.

— Я думаю, что скоро умру!

Всё ещё прилипнув к столешнице, она перекатывается на щёку и поднимает на меня свои большие зелёные глаза.

— Как думаешь, со мной что-то не так?

— Определённо.

Я успокаивающе улыбаюсь ей.

— Так что произошло?

— Я облажалась.

— Как?

— Я…

Немного помешкав, Бесс выпрямляется и выпаливает:

— Он видел, как я рассматриваю его фотки!

Я не могу скрыть слишком бурную реакцию, и у меня явно не получается.

— Всё очень плохо? — аккуратно спрашивает она.

— Ну, нет… не…

— Не надо успокаивать меня. Теперь он точно решит, что я чокнутая, и будет держаться подальше.

— Слушай, может, тебе просто переключиться на кого-то?

— Переключиться? Думаешь, я не пробовала? У меня не получается!

— Знаю, извини.

Бесс поднимает глаза и провожает взглядом одного из посетителей кофейни.

— Он как-то отреагировал?

Щёки Бесс становятся слегка румянее обычного.

— Я испугалась и резко закрыла ноутбук, а он усмехнулся так… ну…

— Как?

— Не знаю! Тогда мне показалось, что шутливо. А сейчас кажется, что он просто пожалел меня.

— Сомневаюсь.

— Короче… плевать!

Бесс бодрит себя и, выпрямившись, спрашивает:

— Что у тебя с Global Ink?

— По этому вопросу у меня три новости. Одна с натяжкой хорошая, а две другие — хуже некуда.

Бесс приподнимает одну бровь.

— Ну, давай ту, которая с натяжкой.

— Мне удалось попасть к Риду.

— Вау! Это же круто! Почему с натяжкой?

— Потому что не было никакого интервью!

— А что тогда ты с ним делала?

— Ничего. Работала ассистентом своего диктофона, на который Рид записал свою скупую речь со стандартными фразами.

— Целая речь от Алекса Рида? Да это можно сравнить со строительством дамбы Гувера!

— Не смешно!

— Немножко смешно, — шутливо замечает Бесс, и мне приходится согласиться.

— Только немножко.

— А что насчёт плохих новостей?