Архив 86

Я легко подхватил остатки коробки, даже не заметив её веса. Мое сердце, обычно работавшее в медленном, ленивом ритме, вдруг заколотилось в грудную клетку с такой силой, что мне показалось — Кинсли слышит этот стук. Это было не то гнетущее чувство всемогущества, которое я ощутил в детстве с птицей. Это была пронзительная, острая, почти болезненная вспышка жизни. Будто меня, замерзшего насмерть в моем одиночестве, резко бросили в спасительное тепло.

Я аккуратно опустил коробку на сухие доски веранды и сделал шаг назад, собираясь уйти, сбежать обратно в свой безопасный, привычный мрак кузова грузовика. Я испугался этого нового чувства. Испытал дикий страх перед тем, что этот морок сейчас рассеется.

Но Кинсли сделала то, чего не делал никто за всю мою жизнь. Она протянула свою маленькую, озябшую ладонь и мягко, едва ощутимо коснулась моего предплечья. Сквозь мокрый брезент куртки я почувствовал это прикосновение каждой клеткой тела.

— Погоди, — тихо сказала она, заглядывая мне под капюшон.

— Ты весь промок из-за меня. И куртка в грязи. Зайди в дом. Я только что включила отопление, я сделаю тебе горячий чай. Пожалуйста. Не уходи сразу.

Горячий чай. Зайди в дом. Пожалуйста. Я застыл на месте, не в силах пошевелиться. Внутри меня поднялся целый вихрь эмоций. Мне хотелось упасть перед ней на колени прямо здесь, на этих мокрых досках, просто за то, что она попросила меня остаться. За то, что я был ей нужен.

Прежде чем переступить порог, я закинул голову назад, посмотрев на фасад здания из темного кирпича. Прямо над дверью, на покосившемся деревянном косяке, тускло поблескивали две металлические цифры, покрытые легким слоем ржавчины.

86.

«Дом восемьдесят шесть, — прошептал мой внутренний голос, и этот шифр навеки выжегся в моем сознании. Кинсли. Дом восемьдесят шесть. Она попросила меня остаться.

Кинсли открыла дверь, впуская меня внутрь. Из прихожей приятно пахло сухой травой, лаком и масляными красками. Этот аромат моментально вытеснил вечный запах озерной сырости, который я носил на себе годами. Я прошел на кухню, чувствуя себя огромным, грязным животным, которое случайно пустили в чистый, святой храм.

Я сел на самый край деревянного стула, не смея расслабиться и прижав руки к коленям. Кинсли суетилась у плиты, зажигая конфорку. Через несколько минут она повернулась ко мне, держа в руках две дымящиеся керамические кружки. Пар поднимался над ними, заполняя маленькую уютную кухню. Она тепло, искренне улыбнулась мне и спросила:

— Ну расскажи мне, Ниган, как ты оказался здесь в такой ливень?

И я, молчавший долгих семь лет, впервые открыл рот, чтобы начать говорить.

Глава 3. Призраки в темноте

— Я... я на лесопилке работаю. Тут, на окраине. Бревна таскаю, — мой голос прозвучал непривычно громко в этой чистой, притихшей кухне. Я судорожно сжимал пальцами горячую керамику кружки, боясь поднять глаза.

— Мне двадцать один. Живу один. У озера.

Я выдавливал из себя слова, как застывшую смолу. Каждое звуковое сочетание казалось мне неуклюжим, грязным. Мне казалось, что если я скажу чуть больше, она прочитает по моим губам всё: и мешок с телом матери, и наручники на отцовских запястьях, и того дрозда, чьи кости до сих пор гнили на старом складе.

— О, на лесопилке? — Кинсли мягко улыбнулась, садясь напротив меня и обхватывая свою кружку тонкими, испачканными в синей краске пальцами. — Должно быть, это очень тяжело. А я вот рисую. Переехала сюда из столицы, потому что там слишком много шума. Мне нужно уединение, понимаешь? Чтобы поймать правильный свет. Этот дом... он старый, но в нем есть душа. Я хочу превратить его в свою мастерскую.

Я слушал её, и внутри меня будто распускался тугой, болезненный узел. Она говорит со мной. Она делится своими планами. Со мной. Я смотрел на маленькую родинку на её шее, на то, как пар от чая красиво очерчивает её подбородок, и впервые в жизни мне захотелось, чтобы время остановилось. Чтобы этот ливень за окном никогда не заканчивался.

Но реальность грубо ворвалась в этот зарождающийся кокон. С улицы донесся оглушительный, троекратный гудок старого грузовика. Старик-водитель починил генератор. Пора.

Я резко поднялся, едва не плеснув чаем на стол. Кружка стукнула о дерево.

— Мне пора. Напарник ждет, — выпалил я, отступая к двери.

— Ой, уже? — в её глазах промелькнуло искреннее разочарование, и это ранило меня в самое сердце. — Спасибо тебе еще раз, Ниган. За книги. Приходи еще... просто так. Попить чаю.

Я ничего не ответил. Лишь судорожно кивнул, выскочил на веранду и бросился сквозь пелену дождя к гудящему грузовику, унося на своих руках едва уловимый запах ванили и масляных красок.

«Приходи еще», — эти слова всю дорогу стучали в моих висках, перекрывая рев неисправного мотора. Но когда грузовик высадил меня у тропы к озеру и я остался один, светлые иллюзии начали стремительно осыпаться, уступая место привычной, удушливой тьме.

Дом у озера встретил меня ледяным безмолвием. Я запер тяжелую дверь на три засова, сорвал с себя мокрую ветровку и прямо в одежде рухнул на пол в прихожей, прижавшись спиной к косяку.

Вот тут меня и накрыло.

Это происходило каждую ночь, но сегодня, после встречи с Кинсли, приступ был особенно яростным. Внутри меня словно вскрылся нарыв. Черная, липкая пустота, которую я так усердно трамбовал все эти годы, хлынула наружу, разрывая легкие.

— Зачем?.. — прохрипел я в пустоту темного коридора, закрывая лицо руками.

— Зачем ты посмотрела на меня так? Зачем ты позвала меня обратно?

Я чувствовал, как меня начинает крупно, крупно трясти. Это была не дрожь от холода это была ментальная судорога. Воспоминания ворвались в голову без предупреждения, сдирая кожу с мыслей. Я снова видел ту злосчастную кухню. Снова слышал глухие удары отца.

— Хватит! Прекрати! — закричал я, с силой ударив кулаком по деревянной стене. Боль протрезвила на секунду, но следом пришла невыносимая, сосущая под ложечкой тоска.

Я вспомнил маму. Вспомнил, как она угасала в этом доме, превращаясь в тень. Я так хотел её спасти, так хотел, чтобы меня обняли! Я ведь был всего лишь ребенком! Мне нужно было просто немного внимания, один теплый взгляд, который Кинсли сегодня подарила мне бесплатно. Почему мама не могла дать мне этого? Почему отец ненавидел меня за сам факт моего существования?!

Я перевернулся на живот, вцепился ногтями в старые половицы, царапая дерево до крови, и завыл глухо, по-звериному, уткнувшись лицом в собственный локоть. Из глаз хлынули злые, обжигающие слезы, которые я копил годами. Меня ломало от боли. Мне хотелось разнести этот проклятый дом по щепкам, сжечь его, утопиться в этом черном озере, чтобы только перестать чувствовать эту удушающую, вечную несправедливость.

«Ты монстр, — шептал мне внутренний голос, тот самый, пугающий, из глубины сознания. Твой отец был прав. В тебе течет его кровь. Иди на склад. Возьми нож. Найди кого-нибудь в городе. Сделай так, чтобы они кричали от страха, и тогда твоя боль утихнет. Вспомни, как затихает мир, когда проливается кровь».

— Нет... — всхлипнул я, сжимая голову руками, словно пытался раздавить собственный череп.

— Нет! Я обещал. Ей обещал... Я буду хорошим. Только ради неё.

Я лежал на полу до самых предрассветных сумерек, опустошенный, выжатый до капли этой ночной истерикой. Грудь тяжело вздымалась. Внутренний монстр нехотя отступал, укладываясь на свою цепь, но я знал он не ушел. Он просто ждал.

И единственным замком на его клетке теперь было воспоминание о желтом пальто и чашке горячего чая в доме номер восемьдесят шесть.

Глава 4. Осколки в зеркале

Утреннее солнце у озера никогда не приносило облегчения. Оно не согревало, а лишь делало видимым весь тот хаос, который я так отчаянно пытался скрыть от самого себя. Белые лучи неохотно пробивались сквозь мутные, немытые стекла, подсвечивая танцующие в воздухе пылинки и обнажая серость комнат, где каждый угол всё ещё безмолвно кричал о прошлом.

Я стоял перед старым, покрытым глубокими трещинами и темными пятнами разорванной амальгамы зеркалом в ванной комнате. Из глубины потрескавшегося стекла на меня смотрело лицо, которое в городе многие назвали бы безупречным, почти кукольным. Но для меня оно было лишь маской. Жесткой, чужой маской, за которой прятался израненный, хрипящий от бессилия зверь.

Я медленно изучал каждую деталь своего отражения, словно видел себя впервые в жизни. Отточенные, резкие черты лица, которые достались мне от матери, но со временем приобрели пугающую, тяжелую отцовскую жесткость. Высокие, словно высеченные из монолитного мрамора скулы, на которых сейчас от напряжения ходили желваки. Прямой, тонкий, аристократический нос и резко очерченный, упрямый подбородок с едва заметной ямкой. Мои волосы, темные и вечно растрепанные после бессонной ночи, непослушными прядями падали на лоб, частично прикрывая глаза. Но даже сквозь эту челку я видел их — свои собственные глаза. Абсолютно пустые. Два зеленых почти черных , бездонных провала, в которых не было ни единой искры человеческого тепла. Живой труп с лицом ангела.

«Люди смотрят на мое лицо и видят красоту, подумал я, и мои губы сами собой растянулись в горькой, хищной усмешке.

— Они глупцы.

Они ведутся на безупречную обертку. Девчонки на городских улицах засматриваются на разлет моих бровей и четкие линии, не понимая, что эта правильность результат вечно сжатых от ярости зубов. Моя красота это фасад склепа. Чем красивее и чище мраморный памятник, тем мертвее и страшнее то, что под ним зарыто».

Я перевел взгляд ниже. Откинул в сторону застиранное серое полотенце и полностью оголил торс. Семь лет изнурительного, адского труда на лесопилке превратили мое тело в идеальное, отточенное оружие. Широкие плечи, рельефная грудь, четко прочерченные кубики брюшного пресса и крепкие, сильные руки с выступающими под бледной кожей венами. Каждая мышца была на своем месте, каждая связка была натянута, как стальная тетива лука. Это тело было сильным. Оно могло в одиночку поднимать вековые бревна, могло сутками терпеть голод и ледяной ветер, могло с легкостью ломать кости. Оно могло убивать.

Но для меня эта безупречная физическая форма была лишь способом сублимации, жестокой попыткой сбежать от собственного безумия. Каждое утро, когда мои мышцы горели от невыносимой, тягучей боли после вчерашней смены, я искренне радовался. Физическая боль была моим единственным лезвием, единственным лекарством, которое могло хотя бы на пару часов заглушить боль ментальную. Я истязал свое тело работой, забивал его до изнеможения, чтобы спасти свой разум от окончательного, необратимого разрушения.

Я протянул руку и коснулся подушечками пальцев холодного стекла зеркала, прямо там, где отражались мои пустые глаза. Ощущение расколотой глади под пальцами немного заземлило меня.

— Завтра, — прошептал я в пустоту сырой ванной комнаты. Мой собственный голос показался мне чужим, приглушенным.

— Завтра я снова поеду в город. Я должен увидеть её.

Мысль о Кинсли подействовала на меня как мощный разряд электрического тока. Внутренний монстр, который еще ночью выл, бился головой о стены и рвал цепи, требуя крови и разрушения, мгновенно притих. Он послушно свернулся калачиком где-то в самом темном, потаенном углу моей истерзанной души, загипнотизированный мягким воспоминанием о её желтом шерстяном пальто и тихом голосе.

Кинсли была единственным существом на всей этой проклятой, равнодушной планете, кто не испугался моего взгляда. Она посмотрела сквозь эту безупречную, но пугающую внешность и увидела меня. Не чудовище, не сына безумного убийцы, а просто Нигана. Одинокого, насквозь промокшего парня, которому был отчаянно нужен этот чертов горячий чай.

«Она — мой единственный якорь, — подумал я, чувствуя, как в груди впервые за много лет разливается робкое, непривычное тепло.

— Если я упущу её, если я позволю своей тьме подобраться к ней слишком близко, я сгорю. И сожгу всё вокруг себя. Она должна жить. И я должен быть хорошим. Ради неё. Чего бы мне это ни стоило».

Я стоял перед зеркалом, чувствуя, как холодный воздух ванной комнаты постепенно остужает разгоряченную после ночного срыва кожу. Мои пальцы, всё ещё хранившие въевшуюся в поры темную древесную пыль и мазут, скользнули по сколотому краю раковины. Каждое движение отзывалось тупой болью в плечах плата за вчерашние бревна.

«Ты думаешь, что сможешь приручить его? — раздался вкрадчивый, издевательский шёпот где-то на самой периферии моего сознания.

— Ты думаешь, что чашка чая из рук девчонки излечит то, что твой отец вбивал в тебя годами? Кровь отца внутри тебя уже закипает, Ниган. Ей нужно мясо. Ей нужен страх».

Я зажмурился, до боли вдавливая ладони в фарфор раковины, пока костяшки пальцев не побелели, грозя треснуть.

— Заткнись, — прохрипел я собственному отражению, резко открывая глаза.

— Просто заткнись.

Я включил ледяную воду на полную мощность. Тяжелая струя ударила по рукам, смывая грязь, пот и остатки ночного кошмара. Я плеснул водой себе в лицо, силой стирая маску покорного, тихого парня, которой прикрывался в городе перед чужими людьми. Вода стекала по моим скулам, капала с кончика носа, но пустой, мертвенный взгляд моих глаз оставался неизменным. Тени под глазами делали лицо еще более резким, голодным.

Я вышел из ванной и прошел в жилую комнату. Этот дом... он буквально давил на меня своими потолками и стенами. Каждый гребаный метр здесь помнил либо мамин тихий плач у плиты, либо отцовские тяжелые, пьяные шаги. Я быстро натянул чистую, хотя и старую, выцветшую рубашку. Мои плечи едва пролезали в плотные рукава тело продолжало расти и развиваться, словно оно готовилось к какой-то финальной, страшной битве, о которой я сам ещё не имел ни малейшего понятия. Из помутневшего зеркала в старом платяном шкафу на меня снова посмотрел тот самый безупречно красивый, пугающе идеальный мужчина. Линии подбородка, резкий разлет бровей, атлетичное телосложение. Всё это выглядело как дорогая обертка, скрывающая под собой выжженное, покрытое пеплом поле.

Я подошел к окну и посмотрел на озеро. Плотный туман над черной водой постепенно рассеивался под лучами бледного осеннего солнца, обнажая подгнившие доски старого причала. Сегодня был мой официальный выходной на лесопилке. И я прекрасно знал, куда направлюсь через полчаса. На самом деле, у меня просто не было выбора. Мои ноги сами понесут меня прочь от этого проклятого, пахнущего кровью берега, туда, где среди серых, безликих кирпичных домов пряталась единственная живая душа.

Я должен был увидеть её. Должен был лично проверить, не приснился ли мне этот спасительный желтый цвет её пальто, этот мягкий, лишенный страха голос и старый дом под номером восемьдесят шесть.

«Она — твоя единственная надежда, Ниган, — подумал я, натягивая куртку и выходя на крыльцо. — Твой единственный замок на клетке со зверем. И если этот замок когда-нибудь сломается... этот мир содрогнется от ужаса».

Я повернул ключ, запер тяжелую дверь дома у озера на все три засова и быстрым шагом зашагал по сырой лесной тропе в сторону города, чувствуя, как внутри меня, вопреки здравому смыслу, начинает зарождаться робкое, пугающее предвкушение тепла.

Глава 5. Шаг наружу

Я шёл по лесной тропе, и мокрые ветки деревьев хлестали меня по лицу, словно пытались удержать, развернуть назад, к безопасности моего проклятого озера. Но я не останавливался. Мои ботинки глубоко увязали в сырой осенней грязи, дыхание вырывалось изо рта плотными облачками пара.

«Что ты делаешь, Ниган? — молотил в затылке мой собственный трусливый шёпот.

— Куда ты прешься? Зачем тебе эта девчонка? Ты же сломаешь её. Ты всё ломаешь».

— Заткнись, — процедил я сквозь зубы, даже не заметив, что говорю вслух в абсолютно пустом лесу.

Я сильнее сжал кулаки в карманах куртки. В правом кармане лежала маленькая деревянная фигурка птицы, которую я полночи вырезал на кухне, пока меня трясло после очередного ночного срыва. Пальцы до сих пор помнили идеальную гладкость отполированного дерева. Я сделал её для неё. Зачем? Сам не знал. Просто хотел увидеть, как её светлые глаза снова удивленно расширятся, когда я протяну ей этот глупый подарок.

Когда деревья расступились, и я вышел на окраину города, серые кирпичные дома показались мне надгробиями. Но среди них, в самом конце улицы, стоял он. Дом номер восемьдесят шесть.

Я остановился у забора. Сердце ухнуло куда-то в желудок, а потом заколотилось на пределе возможностей. На крыльце не было желтого пальто. Зато в окне первого этажа горел мягкий, теплый свет. Она была там.

Я заставил свои ноги сделать эти несколько шагов по дорожке. Поднялся на три ступени. Дерево под ногами жалобно скрипнуло. Я занес огромную, огрубевшую ладонь и трижды коротко стукнул в дверь. Звук показался мне оглушительным, как выстрел.

Секунда. Две. Три. Внутри дома послышались легкие, быстрые шаги. Замок щелкнул, дверь распахнулась, и на пороге появилась она. Кинсли. На ней был огромный, явно великоватый ей серый свитер, а волосы были небрежно собраны в пучок на затылке. На щеке виднелся свежий мазок синей краски.

Она увидела меня, и её лицо буквально просияло. Боже, она улыбнулась мне так, словно ждала меня всё утро.

— Ниган! — воскликнула она, делая шаг навстречу. — Ты всё-таки пришел! А я боялась, что ты забудешь. Заходи скорее, на улице же жуткий холод.

Я застыл на пороге, как вкопанный, чувствуя себя неуклюжей каменной глыбой.

— Я... я не забыл, — хрипло выдавил я из себя. Голос спросонья звучал слишком грубо.