Глухаринный лог

— Что значит «не всё»?

— Она не лечит болезни. Она лечит… другое. Сглаз. Порчу. Проклятие. — Алиса делает паузу. — И сама же их насылает. Если заплатишь.

— Вы в это верите?

— Я верю в то, что люди боятся её не просто так.

Хутор появляется внезапно — как гнилой зуб из десны. Покосившаяся изба с провалившейся крышей, забор, упавший наполовину, и ворота, на которых висит не то оберег, не то предупреждение: пучок сухих трав, перетянутый чёрной шерстяной нитью, и птичий череп. Слишком крупный для вороны. Слишком мелкий для филина.

— Не нравится мне это, — бормочет Соболев.

Он глушит мотор. Тишина накрывает их мгновенно — глубокая, вязкая. Алиса выходит из машины и чувствует странный запах: не гниль, не дым, а что-то среднее — горькое, пряное. Так пахнет полынь, если её жечь на углях. Или старые кости.

Калитка открывается сама. Не в смысле «от сквозняка» — петли сухие, скрипят так, будто их не смазывали век. Но в проёме никого нет. Только темнота сеней и где-то в глубине дома — тусклый, колеблющийся свет. Лучина. Или свеча.

— Есть кто? — громко спрашивает Соболев. — Аглая Петровна?

Тишина. Потом — звук. Медленный, ритмичный. Стук. Как будто палка ударяет о деревянный пол. Или кость. Или веретено.

— Заходи, коли пришёл, — голос раздаётся не из дома, а откуда-то сбоку. Алиса поворачивается и видит её.

Баба Аглая сидит на корточках возле старого колодца — чёрного, заросшего мхом сруба. Она невысокая, скрюченная, как корень, вывернутый из земли. Одежда тёмная, многослойная — юбка до пят, платок, надвинутый на лоб так низко, что почти скрывает глаза. Но глаза видны. Тёмные, блестящие, как у зверя в свете фар. Она не щурится. Не мигает. Просто смотрит.

— Из города? — спрашивает она, обращаясь к Соболеву. — Чую, чужой дух. Железом пахнешь и бумагой.

— Я следователь, — Соболев достаёт удостоверение. — Мне нужно задать вам несколько вопросов.

— Вопросы, — старуха усмехается, и усмешка эта не сулит ничего хорошего. — Всегда вопросы. А ответы у меня простые. Не те, что вам нужны.

Она поднимается — медленно, со старческим кряхтением, но в этом движении чувствуется сила. Не физическая. Другая.

— Ты зачем приехал, городской? Мёртвую смотреть? Так она уже пятый год мёртвая. Чего теперь тревожить?

Соболев замирает. Алиса чувствует, как у неё по спине бегут мурашки.

— Откуда вы знаете про мёртвую? — спрашивает он.

— А ты думаешь, в тайге секреты долго живут? — старуха смеётся, и смех её похож на воронье карканье. — Земля слухи носит. Корни шепчут. Птицы на хвосте приносят. Знаю. Всё знаю.

Она переводит взгляд на Алису, и та чувствует, как её буквально пригвождает к месту. В глазах старухи нет любопытства. Только узнавание — холодное, как лезвие ножа.

— А ты — Игоря девка, — говорит она. — Племянница его. Выросла. Помню тебя мелкой. Ты к нам бегала, за травой для мази. А теперь вон какая стала. Вся в породу.

— В какую породу? — тихо спрашивает Алиса.

— В ту самую, — старуха улыбается. — Которая беду на себя кличет.

Она разворачивается и идёт к дому. Соболев делает движение за ней, но Алиса ловит его за рукав.

— Подождите, — говорит она. — Дайте я.