Фасад

Я построила себе пьедестал, но забыла сделать лестницу. Ни для кого другого. Для себя.

Я хочу всё исправить. Но не могу.

— Да, входите. А, это опять ты.

Голос прозвучал холодно, почти равнодушно. Я сидела за столом, разбирала бумаги и даже не подняла головы. В дверях стоял Ваня — взъерошенный, хмурый, с вечным выражением человека, который только что потерял последний интерес к жизни.

Снова припёрся. Видеть его не хочу. Ну почему мне в напарники достался именно такой человек?

— Да, как и всегда, — ответил он безэмоционально, бросил рюкзак на свободный стул и, не садясь, добавил: — Впрочем, у меня есть к тебе одна просьба. Та девчонка, которая просила у нас помощи…

— Нет, — перебила я. — Я ей уже говорила.

— Я знаю. — Он помолчал, посмотрел в окно — за ним уже зажигались первые вечерние фонари, жёлтые и какие-то вязкие. — Но всё же она может нам помочь. Наша главная задача — выручать студентов, а не спорить.

Я наконец подняла глаза. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с той непрошибаемой уверенностью, которая бесила больше всего. Но я чувствовала: он врёт. Говорит это с серьёзным лицом, а сам думает об обратном. Скорее всего, что-то попросил за помощь. Мои пальцы сами потянулись к волосам — я накрутила прядь на палец, потом одёрнула себя. Не хватало ещё, чтобы он заметил эту слабость.

— Она легкомысленная, — отрезала я. — Совершенно не подходит для такого.

— Именно это и может помочь людям, — неожиданно мягко возразил он. — Иногда человеку нужно обычное, шутливое, даже глупое общение. А с нами он такого не получит. Ты и сама это прекрасно понимаешь.

Я промолчала. Он старался — это было видно. Слова его, может, и ничего не стоили, но в них вдруг проступило что-то толковое. Я раздражённо постучала ручкой по столу.

— Доля правды в этом есть, — признала я нехотя. — Но почему ты так стараешься?

Он чуть заметно усмехнулся — той кривой усмешкой, от которой хотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым.

— Она мне кое-что пообещала.

Так и знала.

— А что ты сам о ней думаешь? — спросила я, откидываясь на спинку стула.

— Мне обязательно отвечать?

— Как хочешь.

На что я надеялась…

Он вздохнул, провёл рукой по волосам — жест усталый, почти привычный.

— Она хороший человек. Целеустремлённая и упёртая, что меня очень раздражает. Она слишком… «живая», что ли.

Я чуть приподняла бровь. Неожиданно.

— Согласна с тобой, — сказала я. — Я думала, ты не умеешь думать. Удивлена.

— Смешно. Больше не шути.

— Всем привет!

Дверь распахнулась, и в кабинет влетела Лиза — розовощёкая, с растрёпанными волосами и огромной сумкой через плечо. От неё пахло осенней свежестью и кофе. Точно! Мы же сегодня обсуждаем план мероприятия.

— Почему такие тухлые? — Она оглядела нас с порога. — А, вы же всегда такие. Ванька, как дела?

— Лучше всех, — буркнул он.

— Юль, не будь такой угрюмой. Улыбка тебе больше идёт.

Я не улыбнулась. Но пальцы снова накрутили волосы — я поймала себя на этом и опустила руку.

— Не будем терять времени, — сказала я, жестом приглашая Лизу сесть. — Начнём с ролей. Нужен ведущий. Есть кто-нибудь на примете?

— Да, моя подруга сказала, что очень хочет вести всё это дело, — быстро ответила Лиза, вытаскивая из сумки блокнот.

— Хорошо. Теперь нужна рабочая сила. А для концерта — выступающие. Это задание для тебя, — я посмотрела на Ваню.

Он замер.

— Меня? — переспросил он таким тоном, будто я предложила ему прыгнуть с крыши. — Не лучше ли это поручить Лизе?

Я прекрасно всё понимала. И именно поэтому выбрала его.

— Мы с Лизой будем писать речь, — спокойно объяснила я. — Так что только ты справишься с этой работой. К тому же ты первым вызвался помогать.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В глазах мелькнуло что-то вроде уважения. Или ненависти. С ним никогда не поймёшь.

— Как скажешь, — наконец произнёс он. — Тогда я откланяюсь.

Он развернулся и вышел, плотно притворив дверь.

— Ты специально дала ему такое задание? — спросила Лиза, когда его шаги затихли в коридоре. — Между вами что-то случилось?

— Нет, — ответила я, возвращаясь к бумагам. — Абсолютно ничего.

Но мои пальцы снова накрутили прядь волос. Я отдёрнула руку и разозлилась на себя. Зачем? Он просто никто.

Прошло уже два дня. Ваня так и не появлялся в клубе.

Интересно, как у него дела? Если он не справится, придётся ему помочь — спорить спором, но дело важнее. Все дни, что он отсутствовал, мы с Лизой писали речь. Почти дописали. Оставалось только продумать порядок выступлений, но для этого нам нужен был отчёт нашего «лучшего студента».

Эти два дня, что мы работали с Лизой, я заметила одну странную вещь: она всегда была энергична. Иногда это досаждало — слишком громко, слишком быстро, слишком много жестов. Но работала она эффективно. И ей это правда было нужно. Не для галочки, не для корочки. По-настоящему.

Теперь она называла меня подругой. Смешно. Но я, кажется, была не против.

Сейчас мы сидели в кабинете. Вечерние тени уже заползли на стены, за окном темнело. Я вносила последние правки в речь ведущей, когда дверь открылась.

И он появился.

Тот самый, который, как я думала, ушёл навсегда. Тот самый, которого я послала на погибель — ведь для него эта задача была сложнее сражения с драконом. Но он вернулся.

Вернулся он таким же угрюмым, с лицом как у рыбы-капли. Ссутуленные плечи, тёмные круги под глазами — будто не спал неделю. А за его спиной стояла толпа студентов.

Я выронила ручку.

Как он это сделал? Я смотрела на него, не веря своим глазам. Человек, который избегает людей как чумы, привёл с собой человек десять — и все они выглядели заинтересованными.

— Ваше величество, — произнёс он с издевательским поклоном. — Все они — ваши подданные.

На него посмотрели как на низшее существо. Он скривил улыбку — ту самую, после которой хотелось то ли ударить его, то ли зааплодировать.

Я поймала себя на том, что накручиваю волосы на палец. Сильно, почти до боли. Отдёрнула руку.

В итоге мы собрали всех нужных выступающих. Время близилось к девяти вечера. Университет опустел: коридоры затихли, свет погасили везде, кроме нашей комнаты. Давно я так не засиживалась.

Теперь дело за малым — точнее, за сценой и техникой. Лиза сказала, что поговорит с кем надо, и всё организуют. Так что по идее вся работа была выполнена.

Сейчас я была готов прийти домой и завалиться спать.

Я вышла на улицу — и остановилась.

Ночной город был удивителен. Фонари красиво освещали мокрый асфальт — видимо, недавно прошёл дождь. В воздухе пахло сыростью и увядающими листьями. Тишина так плотно окутывала голову, что можно было спокойно погрузиться в свои мысли и забрести не туда. Например, в общество ненавистного студента.

Он стоял у крыльца, застёгивая куртку. Увидел меня — и почему-то не ушёл.

— Я думал, ты уже ушла, — сказал он.

— Хотелось бы, — ответила я, поправляя сумку на плече. — Но не успела. Не успела уйти быстрее тебя.

Он хмыкнул.

— И как же ты умудрился привести столько народу? — спросила я, без намёка на похвалу. Мои пальцы снова потянулись к волосам — я на секунду замерла, потом опустила руку. Не при нём.

— Ты что, хочешь меня похвалить? — Он усмехнулся. — Самое время.

Лучше бы просто сказал, а не выпендривался.

— На самом деле всё просто. — Он пожал плечами. — Интернет существует, знаешь, что это такое? Просто запостил объявление, что нужны люди, и они сами ко мне пришли.

Мы пошли по тёмной улице. Фонари отбрасывали длинные тени, где-то вдалеке лаяла собака.

— Тебя проводить? — вдруг спросил он.

Я даже остановилась.

— Ты пил, что ли?

Вопрос был вполне обычным для человека, который вдруг начал странно себя вести.

— Если честно, не горю желанием, — добавила я, трогаясь с места. — А то поедем в метро, и придётся мне, красной от стыда, вылетать из вагона.

Он чуть заметно улыбнулся — не своей обычной кривой усмешкой, а почти нормально.

— Хорошо, провожу только до метро.

— Проводи, — неожиданно для себя согласилась я.

Мы шли молча. Он не пытался заговорить, я тоже. Но молчание было не неловким — странным, каким-то… почти мирным.

Я поймала себя на том, что снова накручиваю волосы на палец. Убрала руку. Потом, через минуту, повторилось. Я разозлилась на себя.

Я знаю: я, наверное, не очень нравлюсь вам, читатели. Но всё-таки ничего не могу с собой поделать. Я по натуре не люблю ветреных людей. И всё же вам меня терпеть придётся до самого конца этой истории.

4

Зачем я попросился её провожать?

Сам не знаю. И знать не хотел. Ноги шли сами собой — механически, как у любого человека, который привык двигаться по маршруту, не думая о цели. В конце концов, метро — это просто метро. Провожу до турникетов, развернусь и пойду домой. Ничего личного.

Ночь окутала город плотно и равнодушно. Фонари горели ровным жёлтым светом, разгоняя темноту по краям тротуаров, но сырой осенний воздух делал этот свет мутным, почти бесполезным. Где-то за домами слышался далёкий гул поезда — ровный, убаюкивающий, как дыхание спящего зверя. Лужи под ногами отсвечивали маслянистыми разводами. Я просто шёл и чувствовал, как подошвы ботинок шуршат по мокрым листьям.

Юля шла чуть впереди, сцепив руки за спиной. Прямой силуэт, волосы, которые ветер сдувал на плечо, — всё это было. Я замечал, но без интереса. Как замечаешь фонарный столб: есть, и ладно.

Но потом я заметил другое: когда мы проходили мимо лужи, она сделала три мелких шага, чтобы обойти её, а не перешагнуть. Три. Я почему-то запомнил это число. И ещё: её пальцы то и дело тянулись к волосам, накручивали прядь, потом она с усилием опускала руку. Повторялось это раз за разом, будто она боролась с собой.

Я не собирался нарушать тишину. Но она заговорила первой.

— Ты всегда такой молчаливый? — спросила Юля, не оборачиваясь.

— Часто, — ответил я равнодушно.

— И тебя это не напрягает?

— А должно?

Она остановилась на секунду — я заметил, как её пальцы сжались в кулак, потом разжались. Потом снова пошла.

— Просто странно, — сказала она чуть тише. — Обычно люди, когда идут рядом, хоть что-то говорят. Или хотя бы делают вид, что им интересно.

— Я не «обычно», — пожал я плечами. — Ты это и так знаешь.

— Знаю, — сухо ответила она. — И это бесит.

Мы пересекли небольшой сквер. Деревья стояли голые, чёрные ветви тянулись к небу как просящие руки. Где-то в кустах возился кот — я даже голову не повернул. Но Юля повернула. Посмотрела в ту сторону, задержала взгляд на секунду, потом отвернулась. Быстро. Словно поймала себя на ненужном любопытстве. Её рука снова потянулась к волосам — она накрутила прядь на палец, распустила, потом накрутила снова.

— Слушай, — снова заговорила она, теперь холоднее. — Ты же много читаешь. В клубе вечно в книгу уткнулся. Ради чего? Люди тебе не интересны, а книжные выдумки — да?

— Люди, — сказал я, — слишком часто бывают иррациональны. У них нет сценария, нет логики. Книги хотя бы честны: если автор написал, что герой поступит так — значит, так и будет. В реальности человек может разбить тебе что-нибудь просто потому, что у него плохой день. Ни мотива, ни смысла. Одна усталость.

— Звучит как оправдание собственной лени, — заметила Юля.

— Звучит как наблюдение, — поправил я. — Но можешь считать как хочешь.

— И что, ты правда веришь, что в мире нет никакого порядка?

— Я верю, — ответил я, — что порядок — это редкое исключение, за которое надо платить вниманием и временем. А мне лень платить. Так проще.

Она хмыкнула, но ничего не сказала. Мы прошли ещё немного в тишине. Я заметил, что она теперь шла не сцепив руки за спиной, а засунув их в карманы пальто. Жест какой-то… защитный, что ли.

— А сам ты в этой своей «беспорядочной» жизни — кто? — спросила она наконец. — Причина или случайность?

— Понятия не имею, — честно ответил я. — И меня это устраивает.

— Удобная позиция, — сказала она с лёгкой насмешкой.

— Самая удобная, — согласился я.

Мы вышли к метро. Стеклянные двери вестибюля блестели, из подземки тянуло тёплым воздухом и запахом резины. Юля остановилась у входа, достала из кармана проездной. И тут я заметил ещё одну деталь: на обратной стороне проездного была наклеена маленькая звёздочка — золотая, из детского набора. Нелепая, почти смешная для человека с её идеальной спиной и ледяным взглядом.

— Знаешь, Ваня, — сказала она, глядя куда-то в сторону. — Ты не так прост, как хочешь казаться.

— Это ты сейчас о чём? — спросил я без особого интереса, хотя внутри что-то дёрнулось.

— О том, что ты вообще согласился меня проводить, — ответила она ровно. — И о том, что говорил сейчас. Почти как живой.

— Почти, — повторил я.

Она накрутила прядь волос на палец — медленно, задумчиво. Не отдёрнула руку на этот раз. Оставила так, будто разрешила себе эту маленькую слабость.

— Именно, — кивнула она. — Ладно, пока.

Она приложила карту к турникету и шагнула вниз по эскалатору. Не обернулась. Я и не ждал.

Секунду помедлил, глядя, как её фигура медленно уходит в глубину, растворяясь в бледном свете подземной станции. Потом пожал плечами и тоже шагнул к турникету.

В конце концов, мне самому нужно было домой. И метро — самый быстрый способ. Не из-за неё, не ради компании. Просто так сложился маршрут.

В вагоне было почти пусто. Я сел у двери, прислонился виском к холодному стеклу. За тоннелем мелькали редкие лампы — белые вспышки, тьма, белые вспышки. Гул колёс заполнял голову, вытесняя мысли. Но не все.

Звёздочка на проездном. Три шага вокруг лужи. Жест с волосами — накручивает, распускает, накручивает снова. Я запоминал это против воли. Как будто мой мозг вдруг решил, что это важнее всего остального.

Платформа. Автоматические двери открылись с шипением. Я вышел, поднялся по эскалатору и зашагал по ночной улице — уже ближе к дому.

Утром я уже заходил в вестибюль университета, когда услышал знакомый голос.

— Ваня. Подожди.

Я остановился. Ко мне, не торопясь, приближался Ильич. На этот раз без своей вечной папки. Очки на месте, но выражение лица — спокойное. Даже слишком.

— Доброе утро, — сказал я.

— Утро, — кивнул он. — Есть время?

— Смотря зачем.

Он усмехнулся — коротко, без обычной нервозности.

— Поговорить. Не как куратор с подопечным. Как человек с человеком.

Мы вышли из основного потока и свернули в пустой коридор. Здесь было тише. Только эхо шагов и редкие голоса из закрытых аудиторий.

— Ты знаешь, я за тобой наблюдаю, — начал Ильич. — Не в том смысле, в каком ты мог подумать. Просто… ты выделяешься.

— Спасибо, — сказал я без энтузиазма.

— Не за что. — Он прислонился к подоконнику. — Ты умный парень. Это видно. Но ты не используешь свой ум. Ты используешь его как броню. Как способ ничего не чувствовать.

Я промолчал, но внутри заскребло знакомое раздражение. Опять эти разговоры. Опять кто-то лезет с «ты боишься», «ты закрываешься».

— Я не буду говорить тебе про якоря, мечты и прочую ерунду, — продолжил он. — Это всё красивые слова, за которыми каждый понимает что-то своё. Я скажу проще.

Он повернулся ко мне, и в его глазах не было снисходительности. Только спокойная, взрослая серьёзность.

— Ты боишься. Боишься вложиться во что-то и не добиться результата. Боишься поверить в людей, а они тебя подведут. Боишься, что если снимешь эту маску «мне всё равно», то под ней окажется кто-то, кого ты сам не знаешь. И это нормально. Все боятся. Разница только в том, что одни признают страх и работают с ним, а другие прячутся за фразами вроде «а мне и не надо».

— Звучит как проповедь, — сказал я, хотя где-то внутри эти слова зацепились.

— Так и есть, — ответил он. — Мне двадцать девять. Я не старик, я не знаю всех ответов. Но я успел наделать достаточно ошибок, чтобы научиться отличать защиту от настоящего равнодушия. У тебя — защита. Равнодушному человеку не было бы дела до того, что говорят другие. А ты — помнишь каждую фразу, каждый взгляд. Ты анализируешь, пережёвываешь, раскладываешь по полочкам. Равнодушный так не делает.

Я хотел возразить, но он поднял руку.

— Не отвечай. Просто подумай над этим. Ладно?

Я кивнул. Медленно, неохотно, но кивнул.

— И кстати, — добавил уже на выходе из коридора. — Юля вчера вернулась домой не в обычное время. На пятнадцать минут позже. Сказала, что «шла медленно». Я её четыре года знаю — она никогда не ходит медленно. И никогда не объясняет, почему пришла не вовремя, если только…

Он не договорил. Улыбнулся и ушёл.

Клуб встретил меня полумраком и запахом пыли. Я толкнул дверь, бросил рюкзак на стул и увидел её.

Юля уже сидела за столом — прямая, как линейка, с неизменной папкой в руках. Я заметил, что она поправляла край страницы — ровняла его ногтем, хотя лист и так лежал идеально. Она делала это всегда, когда о чём-то думала. А ещё — её пальцы левой руки накручивали прядь волос на указательный палец. Медленно, автоматически, будто она сама не замечала.

— Явился, — сказала она, даже не поднимая головы. — Отлично. Садись. Есть разговор.

— Какой ещё разговор? — спросил я без энтузиазма, но сел.

Она наконец подняла глаза. Холодные, спокойные, без тени эмоций. Но я уже научился замечать: когда она злится по-настоящему, её правая бровь поднимается на миллиметр выше левой. Сейчас — нет. Значит, деловой разговор. Рука отпустила волосы, легла на стол.

— Завтра концерт, — сказала она ровно. — Всё должно быть готово. Ты отвечаешь за координацию за кулисами. Чтобы никто не опоздал, не забыл текст, не потерялся.

— Понял, — кивнул я.

Она снова вернулась к бумагам.

— Сегодня уходим пораньше, — добавила она, не поднимая головы. — Завтра тяжёлый день. Выспись.

— Забота? — усмехнулся я.

— Расчёт, — поправила она. — Ты нужен мне завтра в рабочем состоянии.

— Как скажешь.

Я поднялся и вышел из кабинета.

На улице было холодно. Я достал телефон и уже хотел написать Ильичу отчёт, как увидел новое сообщение от него.

«Вань. Насчёт Юли и фуршета. Поговори с ней сегодня. Не завтра. Не послезавтра. Сейчас. Я скинул тебе её контакт. Уговори. Это важно».

Я остановился посреди тротуара. Мимо шли люди — кто-то обходил меня справа, кто-то слева, кто-то буркнул «чего встал?». Я смотрел на экран и чувствовал, как во мне закипает тихое, вязкое раздражение.

Сейчас? Её? Уговаривать?

Мы с Юлей не обменивались номерами. Мы вообще не обменивались ничем, кроме колкостей и взаимного раздражения. И вот теперь Ильич вбрасывает меня в эту историю, даже не спросив, хочу ли я.

Но, с другой стороны, он и не обязан был спрашивать. Он просто дал задание. А я, кажется, согласился. Или не отказал.

Я вздохнул, отошёл к фонарному столбу, прислонился спиной к холодному металлу и написал:

«Ты где?»

Коротко. Без приветствий. Без смайликов. Как человек, который задаёт вопрос, потому что вынужден, а не потому, что ему интересно.

Ответ пришёл через минуту. Я даже удивился — ожидал, что она проигнорирует или ответит через час.

«В библиотеке. А ты кто и зачем?»

Я усмехнулся. Даже в сообщениях — эта ледяная вежливость, которая хуже любой грубости.

«Ваня. Нужно поговорить. Выйди».

«О чём?»

«О деле. Не в переписке. Выйди».

Долгое молчание. Я уже решил, что она послала меня в игнор, когда телефон снова завибрировал.

«Через пять минут у центрального входа».

Я убрал телефон в карман и медленно пошёл обратно к университету. Небо над головой было тёмно-синим, почти чёрным. Фонари уже зажглись, но их свет казался тусклым, будто они устали так же, как и я. Ветер поднимал с асфальта сухие листья и бросал их под ноги — шуршание было единственным звуком, кроме моих шагов.

Университет вечером — это совсем другое место. Нет суеты, нет этой вечной беготни. Коридоры пусты, свет горит только в нескольких окнах — там, где засели до ночи самые упорные. Двери закрыты, аудитории молчат. Всё здание кажется вымершим — огромный каменный скелет, в котором теплится только несколько живых клеток.

Юля стояла у центрального входа. Я узнал её издалека — прямой силуэт, руки в карманах пальто, волосы чуть растрёпаны ветром. Она смотрела в телефон, и свет от экрана освещал её лицо снизу, делая его похожим на маску.

— Долго? — спросила она, даже не поднимая головы.

— Добрый вечер тебе тоже, — ответил я, подходя ближе.

Она наконец подняла глаза. Холодные, как всегда. Без тени любопытства.

— Что за дело?

— Фуршет после концерта, — сказал я прямо. — Ты должна на нём быть.

— Должна? — В её голосе появилась лёгкая насмешка. — Кто это решил?

— Ильич.

— Передай Ильичу, что я занята.

— Я передам, — кивнул я. — Но сначала ты выслушаешь.

Она смотрела на меня с тем особенным выражением, которое бывает у людей, когда они решают, стоит ли тратить время. Потом едва заметно кивнула.

— У тебя минута.

— Не на улице, — сказал я. — Холодно.

Она чуть приподняла бровь — жест, который я уже научился распознавать как слабый признак удивления.

— Ты заботишься о моём здоровье? Прогресс.

— Я забочусь о том, чтобы не стоять на морозе и не слушать, как у тебя зубы стучат. Идём внутрь.

Она развернулась и пошла в здание. Я — за ней.

Внутри было темно и тихо. Эхо шагов разносилось по коридорам как в пещере. Юля остановилась у окна на первом этаже — за ним была чёрная стена, ничего интересного. Но она смотрела туда, будто там было что-то важное.

— Давай, — сказала она. — Твоя минута пошла.

Я вздохнул. Не от усталости — от понимания, что обычные методы здесь не работают. Её не проймёшь просьбами, не растрогаешь словами. Но и убеждать её, разводить эту дурацкую дипломатию — тоже не моё.

— Слушай, — сказал я, прислоняясь плечом к стене. — Я не буду тебя уговаривать. Мне, честно говоря, плевать, придёшь ты или нет. Мне вообще на всё плевать. Но Ильич попросил — а я, сам не знаю зачем, согласился. Так что чисто формально я должен сделать вид, что пытаюсь.

Она повернулась ко мне. Взгляд — холодный, оценивающий.

— И как ты собираешься «делать вид»?

— А никак, — пожал я плечами. — Я просто скажу: Юля, фуршет после концерта. Я буду там. Лиза будет. Ильич будет. А ты нет. И все подумают, что ты боишься.

— Я не боюсь, — отрезала она.

— Я знаю. — Я скрестил руки на груди. — Но они-то не знают. Для них ты просто «та самая отличница, которая даже на фуршеты не ходит, потому что слишком крутая». Или потому что не умеет разговаривать с людьми без бумажки в руках. Или потому что у неё нет нормальной одежды.

Последняя фраза была подлой. Я это знал. Но я также знал, что Юлю можно задеть только там, где она сама себя считает уязвимой.

— У меня есть нормальная одежда, — сказала она ледяным тоном.

— Я не сомневаюсь. — Я зевнул — нарочито, почти театрально. — Но выглядеть это будет так, будто ты просто не захотела. А не захотеть — это право каждого. Я сам, скорее всего, не пошёл бы. Но раз уж втянули…

— Ты не идёшь? — переспросила она, и в её голосе впервые за вечер мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Иду, — ответил я. — Потому что Ильич попросил. И потому что, — я сделал паузу, — если я не приду, то Лизе придётся одной разбираться с этой кутерьмой. А она — хороший человек. Пусть и слишком громкая. Не хочу её подставлять.

Юля посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты идёшь ради Лизы? — переспросила она с лёгким недоверием.

— А что тут такого? — Я пожал плечами. — У людей есть те, кто им дорог. У меня, может, нет. Но это не значит, что я не могу сделать что-то для кого-то, кто мне не противен. Ты же знаешь, я редко кого-то выношу. А Лизу — выношу. Почти.

Она чуть заметно качнула головой — не то осуждающе, не то задумчиво.

— Ты странный, Ваня.

— Знаю, — кивнул я. — Ты уже говорила.

Повисла тишина. Я смотрел в окно, за которым чернела ночь. Она — куда-то в пол.

— Ладно, — сказала она наконец таким тоном, будто делала мне огромное одолжение. — Я приду. Но ненадолго. И не потому, что ты меня уговорил. А потому что… — она запнулась, — потому что Ильич прав. И ты тоже. Хотя ты бесишь меня больше всех.

— Взаимно, — усмехнулся я. — Но приятно слышать.

Она посмотрела на меня — и в этом взгляде не было льда. Не было тепла. Было что-то среднее — какая-то странная, почти человеческая усталость.

— Ты хотя бы куртку застегни, — сказал я, отходя от стены. — На улице холодно. Не хватало ещё, чтобы королева простудилась за два дня до концерта.

Она чуть заметно усмехнулась — первый раз за весь вечер.

— Ты заботишься обо мне? Два раза за один вечер. Смотри, не сойди с ума от нежности.