Гимназистки Книга 3 Сен-Дени

Поиски заняли три дня. Булонский и Венсенский леса пришлось отбросить сразу — слишком много праздной публики. Наконец он нашел идеальный вариант: лес Фонтенбло в пятидесяти километрах от столицы. Древняя чаща, чьи исполинские дубы помнили первых королей Франции. Тишина, в которой явственно звучало эхо веков. А главное — на опушке чернели остовы недавно сгоревшей дотла деревни. Земля здесь вдоволь напилась пепла и человеческих слез.

Орочен арендовал крытую повозку и погрузил припасы: свечи из козьего жира, мешок с истолченным углем для контура и бутыль с водой, набранной в реке Луан — манускрипт требовал «воды, что течет сквозь место призыва».

Он углублялся в чащу до тех пор, пока желтые огни ближайшего поселения не растворились во мраке. Выбрав поляну, надежно укрытую кольцом вековых дубов, он принялся за работу.

Действовал быстро и методично. Раскрошил уголь, смешал его с собственной кровью и вывел на земле идеальный круг. Расставил свечи по точкам, выверенным по записям. В самый центр лег кристалл, пульсирующий тусклым, потусторонним светом даже в чернильной темноте леса.

И начал.

Слова родного языка разлетались под чужим французским небом, звуча дико и пугающе. Гортанные, рокочущие, шипящие звуки, не предназначенные для человеческих связок. Но он говорил. Шептал. Кричал.

Воздух над поляной мгновенно сгустился, стал вязким. Свечи разом погасли, хотя листва над головой не шелохнулась. В центре кроваво-черного круга заклубилась плотная серая дымка, пахнущая озоном — так пахло небо над отвесными скалами Каллахии перед началом снежной бури.

И из этой мглы шагнул он.

Каллахианец. Высокий, жилистый, верхом на шугарре. Его бледно-голубые глаза дико блестели в темноте, а плечи укрывала тяжелая одежда из шкуры нерпы.

Шугарра глухо рыкнула, подалась назад и замерла, настороженно принюхиваясь. Существо размером с крупного тигра завораживало: серо-белая жесткая шерсть, саблевидные клыки и два горящих желтых глаза. Зверь издавал низкое, вибрирующее рычание, но за пределы круга не рвался.

Ее седок смотрел на Орочена со смесью страха и вызова, затравленно озираясь по сторонам.

— Кто ты? — хрипло бросил он на родном языке. — Я — Торгрим, воин.

Орочен медленно кивнул. Торгрим. «Тот, кто рожден в грозу». Подходящее имя для того, кто сумел прорваться сквозь бурю между мирами.

— Я Орочен. И это я призвал тебя в этот мир.

***

Торгрим не понимал ничего. Не понимал, для чего нужны деревянные стулья, почему холодные полы не застланы шкурами и почему нельзя выходить в город в привычной нерпе. Не понимал, как управляться с металлической вилкой. Глядя на него, Орочен невольно вспоминал, как сам когда-то привыкал к чужому языку, нелепым обычаям иномирцев и какую цену ему пришлось за это заплатить.

Шугарре, которую Торгрим звал Гнирой («Ледяной коготь»), было куда проще. Зверь оказался поразительно адаптивным: Гнира рвала сырое мясо, спала, свернувшись клубком в темном углу, и беспрекословно реагировала на гортанные команды хозяина. Но Орочен знал: долго держать ее в стенах квартиры нельзя. Шугарры — существа пограничья, без магии они начинают быстро чахнуть.

Но был и другой, куда более мрачный вопрос. Манускрипт гласил ясно: пересечь границу миров можно либо в облике ворона (как когда-то сделал он сам), либо верхом на шугарре. Вывод напрашивался сам собой: чтобы вернуться домой, Орочену понадобится этот зверь. И... тело того, кто уже совершил переход.

План созревал медленно, складываясь в жестокую головоломку. И еще одно условие для ритуала перемещения души: три невинные девы.

Орочен подошел к окну, мрачно вглядываясь в залитые газовым светом бульвары. Найти трех девственниц здесь, в самом сердце порочного, утопающего в грехах Парижа... Он усмехнулся собственным мыслям. Пожалуй, эта задача могла оказаться куда сложнее, чем открыть врата между мирами.

Глава 6 Три девственницы

Париж, тысяча девятьсот пятый год. Город, где можно было найти абсолютно всё — вопрос заключался лишь в цене. Но Орочен искал товар особого свойства, тот, что не выставлялся на продажу в борделях Монмартра и не предлагался в томных светских салонах. Ему нужны были три девственницы для ритуала. Три якоря для чужой души.

Поиски он начал там, где скорбь и нужда сплетались теснее всего — с приютов. Представившись состоятельным благотворителем, пекущимся о судьбах сирот, Орочен переступил порог обители Святой Женевьевы.

Его встретила сестра Мари-Анжелик — сухонькая пожилая монахиня с бесконечно усталыми глазами.

— Мсье Еганов, вы желаете помочь нашим девочкам? — спросила она, ведя гостя по гулким коридорам с безупречно выбеленными стенами.

— Я ищу... прислугу. Девушку чистую, невинную, с кротким нравом. Для работы в моем доме.

Сестра Мари-Анжелик остановилась у приоткрытой двери в швейную мастерскую. — Все наши воспитанницы чисты перед Господом, мсье. Но раз уж вы ищете особую благочестивость… Она кивнула в сторону худенькой светловолосой девушки лет шестнадцати. Та сидела в отдалении от остальных, низко склонившись над пяльцами. — Мари-Клод. Сирота, родители сгорели от чахотки. Она тиха, набожна и молчалива. Орочен впился в девушку взглядом, переходя на иное зрение. Мари-Клод не поднимала глаз, ее исколотые пальцы двигались быстро и точно. В ее ауре пульсировала та самая кристальная чистота, не запятнанная мирской суетой и страстями.

— Она подходит, — бросил он. — Я возьму ее на службу. Обеспечу щедрым жалованьем, кровом и должной опекой.

Сестра Мари-Анжелик истово перекрестилась: — Да благословит милосердный Господь ваши начинания, мсье.

Найти вторую оказалось сложнее. Орочен понимал: нельзя забирать всех из одного источника, это неизбежно привлечет внимание полиции. За следующей он отправился в респектабельное агентство по найму прислуги на улице Риволи.

— Вам требуется горничная... особых качеств? — вкрадчиво уточнил агент, мсье Дуремар, изучая клиента сквозь стекла золотого пенсне.

— Именно. Молодая, и непременно невинная.

Дуремар позволил себе тонкую, понимающую усмешку.

— Мсье Еганов, в нынешнем Париже девственницы — товар штучный. Особенно среди прислуги. Но... — он заговорщически понизил голос, подавшись вперед, — есть одна семья, разорившиеся аристократы, потерявшие всё во время Панамского скандала. Их дочери, Луизе, восемнадцать. Воспитана в строгом монастыре, но родители отчаянно ищут для нее место. Приданого нет, надежд на брак — тоже.

— И почему же ее не оставили в монастыре? — прищурился Орочен.

— Девушка... — агент замялся, подбирая слова, — страдает от вещих снов. Святые сестры сочли это дьявольским наваждением. А родители до смерти боятся скандала. Орочен почувствовал, как внутри шевельнулся охотничий азарт. «Вещие сны».

— Я желаю с ней встретиться. Луиза де Вернон оказалась высокой, болезненно-стройной девушкой с тяжелыми темными волосами и огромными, прозрачно-серыми глазами. Она держалась с аристократической сдержанностью, но в глубине ее взгляда плескался первобытный страх.

— Мадемуазель, мне передали, что вы обладаете редким даром, — начал Орочен, оставшись с ней наедине в обшарпанной гостиной ее родителей. Луиза зябко повела плечами, словно от холода.

— Это не дар, мсье, это проклятие. Я вижу то, чего предпочла бы никогда не знать.

— И что же?

— Смерть. Увядание. — Она отвернулась к потемневшему окну. — В прошлом месяце я видела, как наш сосед падает с лестницы. Слышала хруст. Через неделю он сломал ногу на том самом месте.

Орочен медленно кивнул. Сомнений не было. Невинность, многократно усиленная природной чувствительностью к изнанке мира. Идеальный резонирующий сосуд.

— Я предлагаю вам должность личного секретаря. Вы покинете этот дом, будете получать достойное жалованье. И вполне возможно, я научу вас управлять вашим «проклятием».

Ее родители, затянутые в поношенные, но некогда дорогие шелка, согласились без колебаний. Эксцентричный богач казался им спасением.

Третий элемент этой мрачной триады дался ему тяжелее всего. Потратив две недели на бесплодные поиски, Орочен отринул осторожность и направился к цыганскому табору, разбившему свои шатры у самых стен кладбища Пер-Лашез. Цыгане понимали в истинной магии больше, чем все салонные оккультисты Парижа вместе взятые.

Старый барон Мирча выслушал его, не перебивая.

— Ты ищешь девушку чистую, но не из вашего шелкового мира, — проскрипел старик на ломаном французском.

Его глаза, черные как смола, буравили чужака.

— Зачем?

— Для ритуала. Ей не причинят вреда.

— Любая ворожба оставляет шрамы, чужеземец. Особенно та, что требует девичьей крови. Орочен молча положил на грубо сколоченный стол увесистую пачку франков.

— Я плачу за нее большие деньги. И клянусь — она останется жива.

Мирча долго гипнотизировал взглядом купюры, затем тяжело кивнул.

— Жаннет. Она не нашей крови. Ее подбросили к табору пятнадцать зим назад.

— Она невинна?

Старик хрипло рассмеялся. — Кто в своем уме тронет ту, что ходит под дланью мертвых? Даже наши самые отчаянные парни обходят ее стороной. Она гуляет среди могил, как по собственному саду.

Жаннет оказалась угловатой, черноволосой дикаркой с кожей цвета алебастра. Ее глаза поражали — зеленые, с мутным болотным отливом, точь-в-точь как мох в лесу. В свои семнадцать она казалась не старше четырнадцати.

— Ты видишь духов? — прямо спросил Орочен.

Жаннет равнодушно пожала плечами. — Они всегда здесь. Шепчут. Жалуются. Иногда просят передать весточку.

— И что они говорят? Девушка склонила голову набок, прищурившись: — Говорят, что ты не отсюда. Что твоя душа пахнет древностью. И что ты отчаянно ищешь дорогу домой.

Холодок скользнул вдоль позвоночника Орочена.

— Пойдешь со мной? Тебя ждет теплый дом, мягкая постель и сытная еда. Жаннет снова пожала плечами, не выразив ни радости, ни страха.

— Мне всё равно камни или перины... Мертвые есть везде.

Орочен поселил всех троих в доме на улице Муфтар. Выделил им комнату, обеспечил гардеробом и питанием. Он играл свою роль безукоризненно: щедрый благодетель, чудаковатый аристократ с легкими странностями.

Окно комнаты было приоткрыто — с улицы доносился отдалённый гул города, но здесь, на втором этаже, царила гнетущая тишина. Луиза сидела на краю кровати, покусывая губы.

— Сегодня ночью мне приснилось… Я видела нас троих в подвале дома. На полу нарисован круг, свечи. Он стоит над нами и читает что-то на странном языке. Не на французском, даже не на латыни.

Мари-Клод, сидевшая на стуле у окна, медленно подняла голову. Её светлые волосы были аккуратно убраны под чепчик, руки сложены на коленях.

— И что же было дальше, мадемуазель Луиза?

— Дальше... — Луиза закрыла глаза, будто пытаясь отогнать видение. — Дальше он прочитал заклинание и мы все умерли.

– Надеюсь, это было не больно, – Мари-Клод перекрестилась.

— Значит, Господь скоро призовёт меня к себе, — сказала она. — Что ж, это милость. Здесь, в этом мире, у меня всё равно не было бы лучшей доли. Поскорее бы встретиться с родителями на небесах.

Луиза уставилась на неё с недоверием.

— Ты серьёзно? Ты готова покорно умереть? Позволить этому чудовищу принести тебя в жертву?

— Не нам судить пути Господни, — ответила Мари-Клод. — Если такова Его воля.

— Его воли нет! — резко оборвала её Жаннет.

Девушка сидела на полу, прислонившись спиной к стене. — Бога нет. Иначе духи рассказали бы мне о нём. Они рассказывают обо всём — о любви, о предательстве, о страхе, о смерти. Но никогда — о боге.

Она пожала плечами, жестом, который уже стал привычным.

— Какая разница, как с нами поступят? В этом мире или в потустороннем — везде есть те, кто хочет что-то от тебя получить. Здесь — наше тело, там — нашу душу. Разницы нет.

Луиза вскочила с кровати. Её аристократическое воспитание не выдерживало такой инфантильности.

— Вы обе с ума сошли! Одна готова покорно идти на заклание, потому что «угодно богу»! Другая — потому что «какая разница»! А я не хочу умирать! Мне восемнадцать лет! Я хочу жить!

— И что ты будешь делать? — спросила Жаннет, не меняя позы. — Сбежишь? Куда?

Луиза замерла. Её гневная поза вдруг показалась жалкой, театральной. — Я могу пойти в полицию. Рассказать.

— Рассказать что? — спросила Мари-Клод. — Что тебе приснился сон? Что наш благодетель, который дал нам кров, еду, одежду, на самом деле колдун? Кто тебе поверит?

— Или, — добавила Жаннет, — ты вернёшься к своим родителям? К тем, кто с такой готовностью продал тебя первому встречному богачу, лишь бы избавиться от «проклятой» дочери?

Луиза медленно опустилась обратно на кровать. Она посмотрела на Мари-Клод — ту, у которой не было ничего, даже страха смерти.

На Жаннет — ту, для которой граница между мирами была размыта настолько, что жизнь и смерть казались равноценными состояниями.

А у неё самой? Родители, которые стыдились её дара? Общество, которое отвергло бы её, узнай оно о «вещих снах»? Будущее служанки или, в лучшем случае, жены какого-нибудь старого вдовца, которому нужна молодая жена для ухода в старости?

— Бежать некуда, — сказала она, и это было похоже на приговор самой себе.

Жаннет кивнула, как будто ожидала именно этого ответа.

— Значит, остаётся ждать. И смотреть, что он задумал на самом деле.

Мари-Клод снова перекрестилась. — Да будет воля Господня.

Луиза ничего не сказала. Она сидела, глядя в темноту за окном, и думала о том, что даже вещие сны не дают ответа на самый главный вопрос: что делать, когда бежать некуда?

Орочен довольный подошел к столу, где лежали его записи из манускрипта. Ещё несколько приготовлений и он сможет вернуться в Каллахию. Ценой трёх чужих жизней, но что такое смерть трёх девушек в сравнении с возвращением в свой мир? Ничто. Абсолютное ничто.

Он улыбнулся. Пока девушки спали в своих теплых постелях, Орочен спускался в глубокий каменный подвал дома, методично подготавливая ритуальное пространство.

Глава 7Ошибка колдуна

Воспоминания нахлынули некстати. Орочен вдруг вспомнил гимназию в далекой Вятке и тот ритуал. Тени прошлых жертв словно ожили, наступая на пятки, дыша в затылок. Настроение стремительно портилось, но он одернул себя. Ничего. Сегодня ночью он совершит перемещение.

Он собрал девушек в подвале и легко подчинил их своей воле. Гортанные звуки заклинания, не предназначенные для человеческих связок, подействовали безотказно. Девушки засыпали одна за другой: их головы безвольно склонялись на плечи, дыхание становилось глубоким и ровным.

Но с Торгримом всё пошло не по плану.

Каллахианец оказался пугающе упрямым. Он сидел напротив Орочена, не мигая смотрел на него своими слишком светлыми, ясными глазами и не спал.

— Орочен, — произнес он на родном наречии, — зачем ты поешь мне колыбельные? Я не устал.

– Вспомнил Каллахию, – поперхнулся Орочен.

Он пел колыбельную до хрипоты. Голос срывался, горло саднило, как от битого стекла. Торгрим внимательно слушал, но его взгляд оставался кристально ясным.

Пришлось отступить от древних традиций и прибегнуть к вульгарной химии.

Орочен заварил чай — крепкий, терпкий, щедро сдобренный травами. И влил туда лошадиную дозу снотворного, купленного в лучшей парижской аптеке. Современное, безжалостно эффективное средство без вкуса и запаха.

— Давай-ка выпьем чая, — сказал он, протягивая дымящуюся чашку. — Это местный напиток. Попробуй.

Торгрим недоверчиво принюхался, затем сделал осторожный глоток. И выпил всё до дна.

— Ароматный вкус, — сказал воин. — Сладковатый. Как ваш мед.

Спустя десять минут его веки начали тяжелеть. Через пятнадцать он уже сидел, опасно покачиваясь на стуле. Через двадцать — тяжело рухнул лицом на стол, погрузившись в глубокий сон.

Орочен раздраженно выдохнул. Цель была достигнута. Кряхтя от натуги, он взвалил тяжелое тело каллахианца на плечи и потащил в подвал.

***

Ритуал обмена душ требовал абсолютной точности. Это был не просто перенос сознания, а полноценная рокировка: из старого, изношенного тела Еганова в молодой, пышущий силой сосуд Торгрима, в то время как душа воина должна была занять освободившееся место.

***

На холодном каменном полу подвала он вычертил двойной контур. Внутренний круг — для себя. Внешний — для Торгрима. Пространство между ними заполнил вязью рун перемещения. Три спящие девушки были уложены на скамьи вдоль стен — их чистая жизненная сила должна была стать якорями, стабилизирующими разрыв ткани мироздания.

Он зажег благовония. Густой сизый дым пополз по полу, скрывая начертанные символы.

И тогда он запел.

Это была Песнь перехода — древнейшая из тех, что знали шаманы Каллахии. Звуки рождались в самом нутре, низкие, вибрирующие, заставляющие дрожать камни кладки. Воздух в подвале стал плотным, как туман. Свечи разом погасли, но тьма не наступила: в центре круга вспыхнуло холодное, призрачно-голубое свечение, похожее на северное сияние.

Орочен почувствовал, как его сознание отрывается от плоти. Словно невидимая рука медленно, но неотвратимо тянула его за макушку вверх. На секунду он завис под потолком, глядя на сцену сверху вниз: сгорбленное тело Еганова в центре круга, распростертый напротив Торгрим и три девичьи фигуры по краям светились аурами.

А затем он рухнул вниз и вошел в тело каллахианца.

Ощущения обрушились лавиной. Чужие мышцы не желали подчиняться, легкие требовали иного ритма, а сердце билось пугающе медленно. Но он был внутри. Переход свершился.