Пепел жемчужного трона

Лея Миллер

Пепел жемчужного трона

Пролог

ПРОЛОГ

«Тот, кто помнит пожар»

Порт Уго, три года назад.

Восьмой день шестого месяца, год Чёрного Кабана.

Порт Уго встречал прибывших запахом тухлой рыбы и человеческого отчаяния. Деревянные причалы, скользкие от водорослей и крови, уходили в море, как пальцы утопленника. Над водой стоял туман — не белый, а серый, похожий на грязную вату, в которой тонули даже крики чаек. Город, если это можно было назвать городом, лепился к скалам: лачуги из досок, крытые тростником, с покосившимися дверьми и окнами, затянутыми бычьим пузырём вместо стекла.

Повозка, в которой меня везли три недели из столицы, наконец остановилась. Колеса увязли в грязи по самую ступицу. Я откинул полог — внутрь ворвался ветер, солёный, липкий, и я впервые за долгое время вздохнул свободно, хотя воздух этот вонял разложением.

— Выходи, советник, — сказал конвойный, спрыгивая с козел. Он был молод, лет двадцать, с лицом, которое ещё не успело огрубеть от постоянного жестокого труда. Но глаза уже были мёртвыми. Такие глаза я видел у стариков, которые пережили голод и войну. — Приехали. Твоё новое жильё.

Я спрыгнул в грязь. Сапоги утонули по щиколотку. Хлюпнуло. Запах ударил в нос с новой силой — к рыбе и гниющим водорослям добавился знакомый солоновато-сладкий медный привкус крови. Где-то неподалёку разделывали тушу кита. Или человека — здесь, в порту, граница между животным и человеческим была тонкой, как лёд на весенней реке.

— А здесь красиво, — сказал я, рассматривая грязные стены, облезлые крыши и фигуры в лохмотьях, которые копошились у причалов, как черви в падали. — Почему меня сослали не в курорт?

Конвойный не улыбнулся.

— Тебе повезло, что тебя вообще не казнили, — сказал он без злобы, скорее устало. — Связи с мятежниками. Император мог отрубить голову. А он дал тебе порт. Говорят, ты раньше был кем-то важным.

— Говорят, — ответил я. — Лгут.

Он пожал плечами и махнул рукой в сторону узкой улочки, уходящей вверх, к скалам.

— Там, в конце, дом с красной дверью. Твой. Хозяина зовут старик Хэсу. Он знает, что ты приедешь. Не вздумай сбежать — стража на вышках, стреляют без предупреждения. Твоя зона — порт и рынок. Выход в степь — смерть. Понял?

Я не ответил. Я смотрел на море. Серое, бесконечное, равнодушное. Оно простиралось до горизонта, сливаясь с небом такой же серой полосой. Никакого различия между водой и воздухом. Никакой надежды на завтра — только вечное сегодня, вечный туман, вечный запах гниения.

Три года, — подумал я. — Три года я должен прожить здесь, среди отбросов, вдали от трона, от правды, от лица убийцы моего отца.

Конвойный уехал. Повозка заскрипела, увязая в грязи, и вскоре исчезла за поворотом. Я остался один.

— Ну что ж, — сказал я вслух. — Добро пожаловать домой.

Старик Хэсу оказался сморщенным, как печёное яблоко, с руками, покрытыми татуировками, смысл которых стёрся от времени. Он ходил босиком даже по камням, даже зимой, и никогда не снимал с шеи мешочек с сушёными грибами и зубами — оберег от морской болезни, хотя моря он боялся до дрожи.

— Советник, — сказал он, открывая дверь. Голос его звучал так, будто внутри перекатывались гальки. — Входи. Дворец, конечно, не столичный, но крыша не течёт. Пока.

Дом был маленьким: одна комната с очагом, лежанка из досок, покрытая истлевшим одеялом, и стол на трёх ножках. Четвёртая ножка была заменена камнем. На стенах — копоть от лампы, на потолке — следы протечек, напоминавшие карту неизвестной страны. В углу — старый ткацкий станок, покрытый пылью.

— Ткал? — спросил я, кивая на станок.

— Жена ткала, — ответил Хэсу, не глядя в мою сторону. — Умерла. Восемь лет назад. С тех пор станок стоит.

Он помолчал, потом добавил:

— Ты не первый ссыльный, кого я принимаю. Будешь жить здесь, пока не вызовут обратно или пока не умрёшь. Я буду готовить, стирать, молчать. За это — медяк в день. Императорская казна платит?

Я достал из рукава мешочек с монетами, бросил на стол.

— На первое время хватит, — сказал я. — А теперь скажи, старик: кто здесь главный в порту? Кто решает, кому жить, а кому тонуть?

Хэсу посмотрел на меня. В его старческих глазах, мутных от катаракты, мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Ты умён, — сказал он. — Ссыльные обычно первые дни плачут или пьют. А ты спрашиваешь о власти. Это хорошо. Здесь власть у портового смотрителя. Его зовут Ким.

Я замер.

— Ким? — переспросил я. — Советник Ким?

— Был советником, — поправил Хэсу. — Теперь — смотритель. Тоже сослан. Тоже когда-то был при дворе. Только он тут уже... — старик задумался, — семь лет. Он решает, кому плыть, кому остаться, кому жить, а кому утонуть в море. К нему ходят на поклон. И ты пойдёшь.

— Пойду, — согласился я. — Завтра. А сегодня... — я опустился на лежанку, чувствуя, как усталость трёхнедельной дороги наваливается на плечи. — Сегодня я впервые за три года посплю на твёрдом. В столице даже у ссыльных были подушки.

— Подушек нет, — буркнул Хэсу. — Есть мох. Собирай сам.

Он вышел, оставив меня одного. За дверью шумело море, кричали чайки, где-то плакал ребёнок — монотонно, безнадёжно, как будто знал, что жизнь уже никогда не станет лучше. Я лёг, не раздеваясь, и закрыл глаза.

В темноте передо мной встало лицо отца. В последний раз я видел его на эшафоте — спокойного, с седой бородой, с руками, связанными за спиной, но с глазами, которые не просили пощады.

«Пепел не спит», — сказал он, глядя на меня. — «Золой дышит. Кто помнит пожар — тот не боится искр».

Палач дёрнул верёвку. Тело отца дёрнулось, повисло, и больше он не сказал ничего.

Я открыл глаза.

Потолок с протечками смотрел на меня, как лицо без глаз.

— Я помню, отец, — прошептал я в темноту. — Я помню пожар.

Море за окном завыло, как зверь, которому вырвали клык.

[Портовая чайхана]

На следующий день я пошёл искать советника Кима.

Портовая чайхана стояла на самом берегу, на сваях, вбитых прямо в воду. Пол качался, когда волна била в опоры, и казалось, что ты не на суше, а на корабле, который вот-вот утонет. Внутри пахло перегоревшим маслом, кислым вином и потом — густым, тяжёлым, как туман снаружи. За низкими столиками сидели матросы с лицами, обветренными до состояния старой кожи. Они пили, играли в кости из черепашьих панцирей и говорили на трёх языках — бохайском, киданьском и каком-то третьем, гортанном, похожем на кашель умирающего. В дальнем углу, у окна, выходящего на море, сидел один человек.

Я узнал его сразу, хотя прошло семь лет. Ким постарел: волосы, когда-то чёрные, стали пегими, как старая лошадь; лицо покрылось глубокими морщинами, которые не были признаком мудрости — только страдания. Но осанка осталась прежней — прямая, как меч, будто он всё ещё сидел в Палате докладов, а не в портовой чайхане среди пьяниц и воров.

Я подошёл. Остановился. Не поклонился — мы были равны по положению, оба ссыльные, оба изгнанники.

— Ким, — сказал я.

Он поднял глаза. Жёлтые белки, красные прожилки. Смотрел долго, изучающе, как смотрят на товар, который собираются купить — или украсть.

— Асахи, — произнёс он наконец. — Проклятый род Асахи, чей отец сжёг храм Семи Звёзд. Сын поджигателя. Добро пожаловать в ад. Садись.

Я сел напротив. Между нами на столе стояла глиняная чашка с чем-то тёмным, похожим на жидкую грязь.

— Это не чай, — сказал Ким, заметив мой взгляд. — Это отвар из корней. Пьют здесь, чтобы не заболеть лихорадкой. На вкус — как моча умирающего. Но привыкаешь.

— Я не за этим пришёл, — сказал я.

— Я знаю, зачем ты пришёл, — он отхлебнул из чашки, поморщился. — Ты пришёл спросить, кто убил твоего отца. И я отвечу. Никто. Твой отец сжёг храм сам.

Я не дёрнулся. Не ударил. Сидел, как сидел, внешне спокойный, хотя внутри всё кипело.

— Это ложь, — сказал я.

— Это истина, — он поставил чашку, посмотрел мне прямо в глаза. — Твой отец был хранителем храма Семи Звёзд. И он знал тайну, которую должен был унести с собой в могилу. Тайну о происхождении императора. Кто-то узнал, что он знает. Ему предложили выбор: сжечь храм и покончить с собой — или сожгут его семью, одну за другой, медленно, так, чтобы он слышал каждый крик. Он выбрал первое.

— Кто? — спросил я. Голос был чужим, будто не мой. — Кто ему предложил?

Ким покачал головой.

— Ты не готов это знать. Ты здесь, в порту, среди грязи и отбросов, потому что ты слаб. Ты даже не смог защитить свою сестру.

Я вскочил. Стол перевернулся, чашка разбилась, чёрная жижа растеклась по доскам.

— Не смей говорить о ней, — сказал я тихо. Так тихо, что сам едва услышал.

— Твоя сестра жива, — сказал Ким спокойно, как будто ничего не произошло. — Её не казнили. Её сослали в монастырь на северной границе. Она стала монахиней. Или наложницей. Я не следил.

— В какой монастырь? — спросил я, почти выкрикнул.

Ким помолчал, глядя на меня. Потом ответил:

— Храм Забытых Звезд. Тот самый, куда ссылают неугодных. Она там уже тринадцать лет.

Я замер.

Тринадцать лет. Моя сестра Со Намджу провела тринадцать лет в каменном мешке среди снегов, пока я был здесь, в порту, и в столице. Я стоял, глядя на него. Дыхание сбилось. В ушах шумело море, или это была кровь — трудно было понять.

— Почему ты говоришь мне это сейчас? — спросил я. — Почему не сказал раньше?

— Потому что раньше ты не спрашивал, — Ким поднялся, оказавшись ниже меня ростом, но не сломленный. — И потому что раньше ты ничего не мог изменить. А сейчас…— он сунул руку за пазуху, достал клочок бумаги. — Сейчас она не в монастыре. Её перевели. В столицу. В императорский дворец.

Он протянул бумагу. Я взял. На листке было всего несколько строк, но я перечитал их раз десять:

«Со Намджу, дочь казненного Асахи, переведена из Храма Забытых Звёзд в императорский дворец. Определена в прачечную южного крыла. Состояние здоровья: удовлетворительное. Под надзором: старшая служанка Хван»

Внизу стояла печать — не императорская, другая, с изображением чёрной лисы.

— Что это значит? — спросил я, поднимая глаза на Кима. — Почему её перевели? Через тринадцать лет?

Ким покачал головой.

— Не знаю. Но знаю, что культ Чёрной лисы снова поднимает голову. И твоя сестра — не случайно во дворце. Кто-то её туда поместил. Кто-то, кто знает, кто ты.

Я сжал бумагу в кулаке.

— Я выберусь из этого порта,—сказал я.— Я вернусь в столицу. И найду её.

— Найдешь,— кивнул Ким.— Но помни: правда тебя убьет быстрее, чем меч.

Он встал и вышел из чайханы, оставив меня одного среди разбитой чашки и чёрной лужи.

Остаток того дня я просидел на берегу.

Море билось в камни, отступало, билось снова — бесконечно, равнодушно, как сама судьба. Чайки кружили над головой, выкрикивая что-то злое и непонятное. На западе, там, где была столица, небо темнело — не тучами, а дымом. Кто-то жёг поля. Или дома. Или людей — в Бохай разница была незаметна.

Я сжимал в руке бумагу с лисьей печатью и думал о сестре. Нам было по десять лет, когда казнили отца. Её забрали в тот же день — в чёрной повозке, без окон, без надежды. Я бежал за повозкой, пока не упал, и помню только её руку, высунувшуюся из щели, — маленькую, тонкую, с истерзанными ногтями. Она махала мне. Прощалась.

А я не мог ничего сделать.

Я был слаб.

— Но больше не буду, — сказал я морю.

Море не ответило.

Три года в порту Уго стали для меня школой, которую я не выбирал. Ким оказался не врагом — он оказался учителем. По ночам, когда чайхана пустела, он рассказывал мне о заговорах, об императорском дворе, о культах и тайных обществах. Днём я работал на причалах, грузил тюки с шёлком и пряностями, учился драться с матросами, которые не признавали правил, учился пить так, чтобы не пьянеть, учился молчать так, чтобы не выдать себя.

— Ты меняешься, — сказал Ким однажды, через два года после моего прибытия. — В тебе появляется что-то опасное. Раньше ты был щенком, который лает. Теперь ты волк, который ждёт.

— Я всегда был волком, — ответил я. — Просто меня держали на цепи.

— Теперь цепи нет, — он усмехнулся. — Император сам позвал тебя обратно. Я получил письмо сегодня утром.

Я замер.

— Что? Когда?

— Через месяц. Может, раньше. Императору нужен советник, который умеет расследовать убийства. Его любимый евнух мёртв. И он подозревает, что это не случайность.

Я молчал. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ким, — сказал я. — Ты знаешь, кто убил евнуха?

Он покачал головой.

— Не знаю. Но знаю, кто будет следующим, если ты не успеешь. — Он посмотрел на меня. — Твоя сестра. Она во дворце. И она в опасности.

В ту ночь я не спал. Я смотрел на луну, которая висела над морем, как жемчужина на чёрном бархате, и думал.

Три года. Три года я ждал этого момента.

Прости, отец. Ты учил меня, что месть — это яд, который пьёшь сам, надеясь отравить другого. Но я не мщу. Я защищаю. И если для этого нужно переступить через правду, через честь, через собственную душу — я переступлю. Луна скрылась за тучей. Стало темно.

Через три недели пришёл гонец. Он не был похож на обычного посыльного — дорогой халат, чёрный пояс из кожи ската, золотая печать на поясе. Личный посланник императора. Такие не появляются просто так.

— Советник Асахи? — спросил он, хотя знал ответ.

— Да, — сказал я.

— Император повелевает вам немедленно вернуться в столицу. Дело советника Кима.

Я взял свиток. Развернул. Иероглифы, написанные рукой самого правителя — я узнал почерк, хотя видел его всего дважды в жизни.

«Ты нужен мне, — писал император. — Тот, кто помнит пожар, не боится искр».

Я поднял глаза. Гонец ждал.

— Советник Ким, — сказал я. — Где он?

Гонец опустил взгляд.

— Советник Ким... убит прошлой ночью. В Западном дворе. Поэтому император зовёт вас. Вы — единственный, кому он доверяет.

Я сжал свиток так, что хрустнула бумага.

Ким мёртв.

Тот, кто учил меня выживать. Тот, кто знал тайну отца. Тот, кто знал о сестре. Тот, кто должен был поехать со мной в столицу.

— Когда я должен выезжать? — спросил я.

— Сегодня, — ответил гонец. — Повозка ждёт.

Я кивнул. Обернулся на дом с красной дверью, где три года жил среди грязи и надежды.

Хэсу стоял на пороге, глядя на меня мутными глазами.

— Уезжаешь, советник? — спросил он.

— Уезжаю, старик.

— Вернёшься?

— Не знаю.

Он помолчал, потом достал из-за пазухи тканый браслет — грубый, из крашеных нитей, с узелками на концах.

— Жена ткала когда-то, — сказал он. — На счастье. Бери.

Я взял. Надел на запястье.

— Спасибо, Хэсу.

— Не благодари, — старик махнул рукой. — Просто убей того, кто убил Кима. Он был хорошим человеком. Для ссыльного.

Я сел в повозку. Колеса увязли в грязи, потом выбрались. Дорога пошла вверх, к перевалу. Порт Уго остался позади — серый, вонючий, убогий. Но я увозил оттуда не только браслет и шрамы на руках.

Я увозил знание.И жажду.

Ким, я найду твоего убийцу. И когда найду — я посмотрю ему в глаза и спрошу: «Помнишь ли ты пожар?» А потом сделаю так, чтобы он запомнил навсегда.

Глава первая

Когда я уезжал из Верхней столицы, стояла ранняя весна. Дождь смывал с мостовой прошлогоднюю пыль, торговцы спорили из-за цены на соль, а на дворцовых крышах кричали ласточки. К вечеру над Верхней столицей поднялся туман. Я помнил его другим. В детстве он казался живым существом, которое приходит с реки, чтобы спрятать дома, дворцы и людей до самого рассвета. Отец говорил, что это обычная влага и холодный ветер, но я ему не верил. Мне нравилось думать, что столица каждую ночь исчезает, а утром рождается заново. Через три года я понял, что исчезать умеют не только города. Повозка остановилась перед главными воротами. Возница оглянулся.

— Господин, дальше пешком.

Я кивнул, поднял дорожную сумку и спрыгнул на землю. За время ссылки я привык носить вещи сам. На севере никто не спрашивал, сын ли ты советника или грузчика. Если можешь поднять мешок с солью — работаешь. Если не можешь — ищешь другую работу. Полезная привычка. Иногда она спасает от воспоминаний. Ворота Верхней столицы закрывались на ночь ещё до захода солнца. Таков был новый порядок. Стражники проверяли каждого путника дольше, чем требовал устав, а на башнях горели двойные фонари. Я поднял голову. Ворота были всё такими же. Старые балки потемнели от времени, железные полосы покрылись рыжей ржавчиной, а у каменного льва возле входа по-прежнему не хватало клыка. Когда-то я был уверен, что его отбил демон во время осады столицы. Потом отец признался, что в льва просто въехала телега с рисом. Мне всегда нравилось, что правда оказывается смешнее легенд. Очередь двигалась медленно. Молодой солдат, до которого дошла моя очередь, выглядел так, словно впервые дежурил без старшего.

— Имя?

Он держал кисть так крепко, словно собирался защищаться ею вместо копья.

— Асахи.

Он записал его в свиток.

— Род?

Я молча протянул дощечку с государственной печатью. Юноша прочитал первую строку и вдруг перестал дышать. Потом посмотрел на меня. Потом снова на дощечку. Я слишком хорошо знал этот взгляд. Так смотрят люди, которые слышали о тебе чужие истории и неожиданно встречают их героя. За его спиной старший стражник поднялся со скамьи. Седой, сутулый, с лицом человека, который видел слишком много смертей, оно показалось мне знакомым, хотя прошло немало времени. Он молча забрал у солдата мою дощечку, провёл пальцем по печати и усмехнулся.

— Всё-таки вернулся.

— Как видишь.

Он внимательно посмотрел мне в глаза.

— Город не любит тех, кто возвращается обратно.

— Я тоже.

Несколько мгновений он молчал, словно сравнивал эти два утверждения. Потом вернул мне дощечку.

— Не ходи сегодня поздно один.

— Это совет?

— Это привычка старого человека.

Ворота открылись. Я вошёл в город. И почти сразу понял, что старик был прав. Столица действительно изменилась. Нет, дворец всё так же возвышался над крышами домов, а красные стены по-прежнему отражали последние лучи солнца. Рыночная площадь осталась на прежнем месте, мост через канал никто не перестраивал, а лавка резчика по дереву всё ещё пахла свежей стружкой. Изменились люди. Они стали говорить тише. Стали чаще оглядываться. Стали быстрее закрывать двери. Навстречу шла женщина с корзиной зелени. Она подняла глаза, встретилась со мной взглядом и неожиданно замедлила шаг. Кажется, узнала. Но ничего не сказала. Только чуть заметно поклонилась и пошла дальше. Я ответил тем же. Три года назад подобный поклон означал уважение. Теперь он больше напоминал осторожность. Я медленно двинулся по знакомой улице.

За это время исчезла кузница старого Чина. На её месте появился маленький буддийский алтарь с десятком свежих свечей. Закрылся чайный дом, где мы когда-то спорили с Кимом о государственных реформах. Даже вывеска исчезла, словно хозяин хотел стереть память о своём заведении. Странное чувство. Я узнавал каждый поворот, каждую сосну, каждый камень мостовой. И одновременно чувствовал себя чужим. Наверное, именно так выглядит возвращение домой после слишком долгого отсутствия. Ты помнишь город. А город уже начал забывать тебя. До Палаты докладов я дошёл уже в сумерках. Когда-то мне казалось, что это самое скучное здание во всей столице. Никакой роскоши, никаких резных драконов на карнизах, никаких цветных крыш. Простые серые стены, тяжёлые деревянные двери и небольшой двор, где росла старая сосна. Теперь я смотрел на неё так, словно встретил человека, которого давно считал умершим. Сосна стала выше. Или это я стал смотреть на неё снизу. Ворота оказались не заперты. Я толкнул створку и вошёл во двор. Под ногами тихо зашуршал гравий. Где-то в глубине здания скрипнула половица. Потом снова стало тихо. Несколько мгновений я просто стоял, вдыхая знакомый запах старого дерева, бумаги и туши. Странно, но именно этот запах я вспоминал чаще всего на севере. Не море, не горы и не собственный дом, а комнаты, где десятки чиновников годами переписывали указы, составляли отчёты и спорили о правильном написании одного иероглифа. Наверное, человек привыкает к тому месту, где проводит большую часть жизни.

— Я уж думал, ты не придёшь.

Голос раздался совсем рядом. Я обернулся. Из сторожки вышел пожилой смотритель с фонарём в руках.Несколько секунд он молча рассматривал меня. Потом протянул фонарь ближе и нахмурился.

— Совсем худой.

Я улыбнулся.

— Сегодня мне уже говорили это.

— Значит, не соврали.

Он подошёл ближе и неожиданно крепко обнял меня за плечи. Так крепко, что я на мгновение растерялся. За три года никто не встречал меня подобным образом. Ни рыбаки в порту, ни хозяева постоялых дворов, ни чиновники, которые присылали распоряжения. Смотритель быстро отпустил меня и сделал вид, что ничего не произошло.

— Старею. Стал сентиментальным.

— Это опаснее любой болезни.

— Не умничай.

Он достал из-за пояса связку ключей. Железо тихо звякнуло.

— Кабинет никто не занимал.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Почему?

Старик пожал плечами.

— Одни говорили, что тебя казнят. Другие были уверены, что никогда не вернёшься. А потом все привыкли.

Он открыл дверь.Внутри было темно. Я зажёг свечу. Пламя дрогнуло, осветив знакомые полки, низкий стол и широкое окно, выходившее во двор. На подоконнике всё ещё стояла глиняная чашка. Я медленно подошёл к ней. Провёл пальцем по краю. Пыли почти не было.

— Ты убирался?

Смотритель фыркнул.

— Не люблю беспорядок.

— Три года?

— Некоторые вещи лучше не трогать.

Я ничего не ответил. Иногда люди заботятся друг о друге очень странным способом. Не пишут писем. Не произносят громких слов. Просто время от времени стирают пыль с чужой чашки.

Пока я раскладывал дорожные вещи, совсем стемнело. За окном зажглись фонари. Во двор упали длинные тени сосны. Я уже собирался закрыть ставни, когда услышал торопливые шаги. Во двор вбежал молодой чиновник. Он остановился у крыльца, несколько раз глубоко вдохнул и только потом поднялся. Новая форма сидела на нём слишком аккуратно. Рукава ещё не успели потереться о столы и свитки. Видимо, недавно получил должность. Он поклонился так низко, что едва не выронил свёрнутый приказ.

— Господин Асахи...

— Поднимайся. Мне неловко смотреть на чужую макушку.

Юноша смущённо выпрямился.

— Меня зовут Мён Джун.

Я кивнул.

— Первый год службы?

Он удивлённо моргнул.

— Да.

— Это заметно.

— Почему?

— Ты ещё спешишь выполнять приказы.

Он задумался. Потом осторожно улыбнулся. Кажется, не понял, шучу я или нет.

— Мне велено передать вам приглашение во дворец.

Он протянул свиток. Императорская печать была настоящей. Красный шёлковый шнурок затянут по всем правилам. Я развернул бумагу. Всего несколько строк.

«Явиться после первого утреннего колокола».

Без объяснений. Без причины. Так обычно пишут люди, которым не приходится объяснять свои желания. Я свернул приказ.

— Благодарю.

Мён Джун не уходил. Он смотрел на меня с тем самым любопытством, которое невозможно скрыть. Наконец спросил:

— Простите... Это правда, что во время ссылки вы работали грузчиком?

— Правда.

— И сами носили мешки?

— А кто должен был делать это за меня?

Он смутился.

— Я думал...

— Что советники не умеют работать руками?

Юноша окончательно покраснел. Я неожиданно рассмеялся. Первый раз за очень долгое время. И понял, что смех в этом доме звучит непривычно. Словно его здесь давно не было. Мён Джун ушёл не сразу. Несмотря на то что приказ был передан и формально его обязанности на этом заканчивались, юноша ещё несколько мгновений стоял у двери, явно колеблясь между воспитанием, которое требовало немедленно откланяться, и любопытством, свойственным человеку, впервые столкнувшемуся с живой легендой, о которой он прежде слышал только шёпотом в архивных комнатах и чиновничьих коридорах. Я сделал вид, что не замечаю его нерешительности, и спокойно развязал дорожный узел, достав из него потёртую тёмную накидку. За три года солёный морской ветер так въелся в ткань, что мне казалось, будто запах смолы и водорослей останется со мной навсегда, даже если я снова проживу в столице десяток лет.

— Господин Асахи...

Он всё-таки решился.