Наследники бунта.

– И, возможно, правильно делаете, – не удержался Степан Трофимович.

– Я извиняюсь, но я здесь ни на кого не сержусь, – продолжал гость скороговоркой. – Я четыре года видел мало людей… Я мало разговаривал и старался избегать встреч, ради моих целей, до которых никому нет дела, четыре года. Липутин это заметил и смеется. Я понимаю и не обращаю внимания. Я не обидчив, а просто досадую на его фамильярность. А если я с вами не делюсь мыслями, – заключил он неожиданно, обводя всех твердым взглядом, – то вовсе не потому, что боюсь доноса правительству. Это не так. Пожалуйста, не думайте глупостей в этом смысле…

На эти слова никто не ответил, только переглянулись. Даже Липутин забыл хихикать.

— Господа, мне очень жаль, — Степан Трофимович решительно поднялся с дивана, — но я чувствую себя неважно и расстроен. Извините.

— Ах, это чтобы уходить, — спохватился Кириллов, хватая свою кепку, — хорошо, что сказали, а то я забывчивый.

Он встал и с простодушным видом подошел к Степану Трофимовичу, протягивая руку.

— Жаль, что вам нездоровится, а я пришел.

— Желаю вам всяческих успехов, — ответил Степан Трофимович, доброжелательно и неторопливо пожимая его руку. — Понимаю, если вы, по вашим словам, так долго жили за границей, отстраняясь от людей ради своих целей, и забыли Россию, то, конечно, вы на нас, коренных россиян, невольно должны смотреть с удивлением, а мы на вас. *Mais cela passera*. Затрудняюсь только в одном: вы хотите строить наш мост, и в то же время заявляете, что стоите за принцип всеобщего разрушения. Не дадут вам строить наш мост!

— Как? Как это вы сказали… ах, черт! — воскликнул пораженный Кириллов и вдруг рассмеялся самым веселым и ясным смехом. На мгновение лицо его приняло самое детское выражение, и, мне показалось, очень ему идущее. Липутин потирал руки в восторге от удачного словца Степана Трофимовича. А я все дивился про себя: чего Степан Трофимович так испугался Липутина и почему вскричал "я пропал", услышав его.

V

Мы все стояли на пороге. Был тот миг, когда хозяева и гости обмениваются наскоро последними и самыми любезными словечками, а затем благополучно расходятся.

— Это все оттого они такие угрюмые сегодня, — ввернул вдруг Липутин, уже выходя из комнаты, так сказать, на лету, — оттого, что с капитаном Лебядкиным у них скандал вышел из-за сестрицы. Капитан Лебядкин ежедневно свою прекрасную сестрицу, с особенностями, ремнем воспитывает, настоящим таким, армейским, по утрам и вечерам. Так Алексей Нилыч в том же доме квартиру снял, чтобы не участвовать. Ну-с, до свидания.

— Сестру? С особенностями? Ремнем? — вскрикнул Степан Трофимович, словно его самого вдруг ударили ремнем. — Какую сестру? Какой Лебядкин?

Прежний испуг вернулся в одно мгновение.

— Лебядкин? А, это отставной капитан; прежде он только старшим лейтенантом себя называл…

— Э, какое мне дело до звания! Какую сестру? Боже мой… вы говорите: Лебядкин? Но ведь у нас был Лебядкин…

— Тот самый и есть, наш Лебядкин, вот, помните, у Виргинского?

— Но ведь тот с поддельными документами попался?

— А вот и вернулся, уже почти три недели, и при самых особенных обстоятельствах.

— Да ведь это мерзавец!

— А что, у нас и не может быть мерзавца? — осклабился вдруг Липутин, словно ощупывая своими вороватыми глазками Степана Трофимовича.

– Боже мой, да я не об этом… Хотя, если честно, с вами согласен насчет этого мерзавца, абсолютно. Но что дальше-то? К чему вы это всё? Вы же явно что-то хотите сказать!

– Да это всё ерунда… Ну, этот капитан, похоже, уехал тогда не из-за каких-то левых документов, а чтобы сестру свою найти. Она, вроде как, от него пряталась. А теперь вот привёз, и вся история. Чего вы так испугались, Степан Трофимович? Впрочем, я всё с его пьяных слов говорю, а трезвый он молчит об этом. Тип он нервный, такой… военно-эстетический, но вкус у него отвратительный. А сестра эта не только с приветом, но ещё и хромая. Говорят, её кто-то соблазнил, и Лебядкин теперь с этого соблазнителя деньги тянет, типа за моральный ущерб. Ну, это если его пьяным бредням верить – по-моему, он просто хвастается. Да и суммы там смешные. А деньги у него точно есть, это факт. Ещё пару недель назад босой ходил, а сейчас, сам видел, пачки держит. У сестры припадки каждый день, визжит, а он её "в чувство приводит" ремнём. Говорит, женщину надо уважать. Не понимаю, как Шатов с ними уживается. Алексей Нилыч всего три дня у них пробыл, ещё с Питера знакомы, а теперь снимают флигель, чтобы от них отдохнуть.

– Это правда всё? – спросил Степан Трофимович у инженера.

– Ты слишком много болтаешь, Липутин, – пробурчал тот злобно.

– Тайны, секреты! Откуда у нас столько секретов взялось? – не сдержался Степан Трофимович.

Инженер нахмурился, покраснел, пожал плечами и собрался уйти.

– Алексей Нилыч даже ремень у него отобрал, сломал и в окно выбросил, и сильно с ним поругался, – добавил Липутин.

– Зачем ты болтаешь, Липутин, это глупо, зачем? – тут же обернулся к нему Алексей Нилыч.

– Зачем же скрывать, из скромности, благородные порывы своей души, то есть вашей души, я про себя не говорю.

– Как это глупо… и совсем не нужно… Лебядкин – дурак и ничтожество, бесполезный и… даже вредный. Зачем ты несёшь всякую чушь? Я ухожу.

– Ах, как жаль! – воскликнул Липутин с улыбкой. – А то я хотел вас, Степан Трофимович, ещё одним анекдотом развлечь. Даже специально пришёл, чтобы рассказать, хотя вы, наверное, уже слышали. Ну, в другой раз тогда, если Алексей Нилыч так спешит… До свидания. С Варварой Петровной смешная история вышла, она меня третьего дня вызвала, просто умора. До свидания.

Тут Степан Трофимович не выдержал, схватил его за плечи, развернул обратно в комнату и усадил на стул. Липутин даже испугался.

– Ну что там? – начал он, осторожно глядя на Степана Трофимовича со стула. – Вдруг меня вызывают и спрашивают "конфиденциально", что я думаю: Николай Всеволодович – псих или в своём уме? Разве это не странно?

– Вы с ума сошли! – пробормотал Степан Трофимович и вдруг взорвался: – Липутин, вы ведь специально пришли, чтобы сообщить какую-нибудь гадость и… ещё что-нибудь похуже!

В голове сразу всплыла его догадка: Липутин знает о нашем деле не просто больше нас, но и что-то такое, чего нам никогда не узнать.

— Помилуйте, Степан Трофимович! — пробормотал Липутин с деланным испугом. — Помилуйте…

— Молчите и начинайте! Господин Кириллов, прошу вас, вернитесь и побудьте здесь, прошу! Садитесь. А вы, Липутин, начинайте сразу, без всяких отговорок!

— Знал бы я, что это вас так шокирует, то и не начинал бы… А я-то думал, Варвара Петровна вам уже всё рассказала!

— Вы так не думали! Начинайте, вам говорят!

— Сделайте одолжение, присядьте, а то я буду сидеть, а вы тут в таком волнении передо мной… бегать. Неудобно как-то.

Степан Трофимович взял себя в руки и тяжело опустился в кресло. Инженер угрюмо смотрел в пол. Липутин с каким-то нездоровым наслаждением наблюдал за ними.

— Да что же начинать… совсем сбили с толку…

VI

— Представляете, дня три назад присылают ко мне человека: просят, мол, завтра в двенадцать часов к ним заехать. Я всё бросил и вчера ровно в полдень звоню в домофон. Меня сразу в гостиную проводят; подождал минуту — вышли; усадили, сами напротив сели. Сижу и не верю своим глазам; вы же знаете, как она меня всегда презирала! И начинают сразу, без обиняков, в своей манере: «Вы помните, — говорит, — четыре года назад Николай Всеволодович, когда болел, совершил несколько странных поступков, так что весь город недоумевал, пока всё не объяснилось. Один из этих поступков касался лично вас. Николай Всеволодович тогда к вам заезжал после выздоровления, по моей просьбе. Мне известно, что он и раньше с вами несколько раз разговаривал. Скажите откровенно и прямо, как вы… (тут замялись) — как вы находили тогда Николая Всеволодовича… Как вы вообще на него смотрели… какое мнение о нем могли составить и… сейчас имеете?..»

Тут совсем замялись, даже помолчали целую минуту, и вдруг покраснели. Я испугался. И снова начинают, не то чтобы трогательно, это им не свойственно, а таким внушительным тоном:

«Я хочу, — говорит, — чтобы вы меня поняли правильно и без ошибок. Я позвала вас, потому что считаю вас проницательным и умным человеком, способным составить верное мнение (вот это комплимент!). Вы, конечно, понимаете, что с вами говорит мать… Николай Всеволодович пережил в жизни некоторые несчастья и потрясения. Всё это могло повлиять на его душевное состояние. Разумеется, я не говорю о сумасшествии, этого не может быть! (твердо и с гордостью произнесено). Но могло быть что-то странное, особенное, некий поворот мыслей, склонность к особому взгляду на вещи (это всё её слова, и я поразился, Степан Трофимович, как точно Варвара Петровна умеет выражать свои мысли. Умная дама!). По крайней мере, я сама заметила в нем некоторое постоянное беспокойство и тягу к чему-то необычному. Но я мать, а вы посторонний человек, значит, способны, благодаря своему уму, составить более объективное мнение. Умоляю вас (именно так и сказала: умоляю) сказать мне всю правду, без всяких увиливаний, и если вы дадите мне обещание никогда не забывать, что я говорила с вами конфиденциально, то можете рассчитывать на мою полную и постоянную готовность отблагодарить вас при любой возможности». Ну, как вам такое?

— Я хочу, чтобы вы меня поняли правильно и без ошибок, — начала она. — Я позвала вас, потому что считаю проницательным и умным человеком, способным к верным наблюдениям (вот комплименты!). Вы, конечно, понимаете, что с вами говорит мать… Николай Всеволодович пережил в жизни немало несчастий и потрясений. Всё это могло повлиять на его душевное состояние. Разумеется, я не говорю о психическом расстройстве, этого не может быть! (произнесла она твердо и с гордостью). Но могло возникнуть нечто странное, особенное, некий уклон в мыслях, склонность к особому взгляду на вещи (это её точные слова, и я поразился, Степан Трофимович, как точно Варвара Петровна умеет выражать свои мысли. Дама высокого ума!). По крайней мере, я сама заметила в нём постоянное беспокойство и стремление к каким-то особым увлечениям. Но я мать, а вы человек со стороны, значит, способны, при вашем уме, составить более независимое мнение. Умоляю вас (именно так и сказала: умоляю) сказать мне всю правду, без всяких увиливаний, и если вы дадите мне обещание никогда не забывать, что я говорила с вами конфиденциально, то можете рассчитывать на мою полную и постоянную готовность отблагодарить вас при любой возможности.

— Ну, как вам это? — закончил рассказчик.

— Вы… вы меня так ошеломили… — пролепетал Степан Трофимович, — что я вам не верю…

— Нет, вы только послушайте, — перебил его Липутин, словно не слышав, — какое же должно быть волнение и беспокойство, когда с таким вопросом обращаются с такой высоты к такому человеку, как я, да еще и просят хранить секрет. Это что же получается? Неужели они получили какие-то неожиданные известия о Николае Всеволодовиче?

— Я не знаю… никаких известий… я его несколько дней не видел, но… но замечу вам… — бормотал Степан Трофимович, явно с трудом собираясь с мыслями, — но замечу вам, Липутин, что если вам это сказали конфиденциально, а вы теперь при всех…

— Совершенно конфиденциально! Да чтоб мне провалиться, если я… А раз уж здесь… так что же? Разве мы чужие, даже если взять Алексея Нилыча?

— Я не разделяю вашу точку зрения; уверен, что мы втроем сохраним секрет, но вас, четвертого, я боюсь и ни в чем не верю!

— Да что вы такое говорите? Да я больше всех заинтересован, ведь мне вечная благодарность обещана! А вот я как раз хотел, в связи с этим, указать на один чрезвычайно странный случай, скорее психологический, чем просто странный. Вчера вечером, под впечатлением от разговора у Варвары Петровны (сами можете представить, какое впечатление он на меня произвел), я обратился к Алексею Нилычу с вопросом издалека: вы, говорю, и за границей, и в Петербурге знали Николая Всеволодовича; как вы, говорю, оцениваете его ум и способности? А он мне отвечает так лаконично, в своей манере, что, дескать, человек тонкого ума и со здравым суждением. А не замечали ли вы, говорю, за эти годы некоторого, говорю, как бы отклонения в идеях, или особого поворота мыслей, или некоторого, говорю, как бы, так сказать, помешательства? Одним словом, повторяю вопрос самой Варвары Петровны. Представьте себе: Алексей Нилыч вдруг задумался и сморщился вот точно так же, как сейчас: «Да, говорит, мне иногда казалось нечто странное». Заметьте при этом, что если уж Алексею Нилычу могло показаться нечто странное, то что же на самом деле может оказаться, а?

— Да я больше всех заинтересован, мне же обещали благодарность! И вот, кстати, по поводу... Хочу рассказать об одном странном случае, скорее психологическом. Вчера вечером, под впечатлением от разговора у Варвары Петровны (представляете, как меня это зацепило), я спросил у Алексея Нилыча: вы, говорю, и за границей, и в Питере знали Николая Всеволодовича, каким вы его находите в плане ума и способностей? А он так лаконично, в своей манере, отвечает: мол, умный человек, с хорошим суждением. А не замечали ли вы, говорю, с годами, какого-то отклонения в идеях, особого поворота мыслей, ну, или, так сказать, помешательства? Короче, повторил вопрос Варвары Петровны. И представляете: Алексей Нилыч вдруг задумался и сморщился, вот как сейчас: "Да, говорит, мне иногда казалось что-то странное". Заметьте, если уж Алексею Нилычу показалось странное, то что же там на самом деле?

— Это правда? — спросил Степан Трофимович, обращаясь к Алексею Нилычу.

— Я бы не хотел об этом говорить, — ответил Алексей Нилыч, резко поднимая голову и сверкая глазами. — Я считаю, что у вас нет права, Липутин, говорить обо мне. Я не высказывал своего полного мнения. Я хоть и знаком был в Питере, но это давно, а сейчас хоть и встретил Ставрогина, но мало его знаю. Прошу вас меня не трогать, и... все это похоже на сплетни.

Липутин развел руками, изображая невинность.

— Сплетник! Да уж не из СБУ ли? Хорошо вам, Алексей Нилыч, критиковать, когда вы во всем дистанцируетесь. А вот вы не поверите, Степан Трофимович, даже капитан Лебядкин, ну, кажется, глуп как... стыдно сказать, как глуп; есть такое русское сравнение, означающее степень; и он считает себя обиженным Николаем Всеволодовичем, хотя и восхищается его остроумием: "Поражен, говорит, этим человеком: премудрый змий" (его слова). А я ему (все под тем же вчерашним впечатлением и после разговора с Алексеем Нилычем): а что, говорю, капитан, как вы думаете, помешан ваш премудрый змий или нет? Так, верите ли, будто я его кнутом ударил, без спроса; просто подскочил с места: "Да, говорит... да, говорит, только это не может повлиять..." На что повлиять — не договорил. И так горестно задумался, что и хмель прошел. Мы в "Донбасс Палас" сидели. И только через полчаса вдруг ударил кулаком по столу: "Да, говорит, пожалуй, и помешан, только это не может повлиять..." — и опять не договорил, на что повлиять. Я вам, конечно, только суть разговора передаю, но мысль понятна: кого ни спроси, всем одна мысль приходит, хотя бы раньше и не думали: "Да, говорят, помешан; очень умен, но, может быть, и помешан".

Степан Трофимович задумался, пытаясь понять.

— А почему Лебядкин знает?

— А об этом спросите у Алексея Нилыча, который меня тут шпионом обозвал. Я шпион и не знаю, а Алексей Нилыч знает всю подноготную и молчит.

— Я ничего толком не знаю, — огрызнулся инженер, — вы этого Лебядкина спаиваете, чтобы что-то выведать. И меня сюда притащили, чтобы я вам рассказал. Значит, вы сами шпионите!

— Я его ещё не спаивал, да и не стоит он того, со всеми его секретами. Мне они точно не нужны, не знаю, как вам. Наоборот, это он деньгами сорит, а ещё две недели назад у меня пятнадцать рублей занимал. И это он меня коньяком угощает, а не я его. Но вы мне идею подкинули. Если понадобится, я его напою, чтобы всё разузнать. Все ваши тайны, — злобно процедил Липутин.

Степан Трофимович растерянно смотрел на спорщиков. Оба сами себя выдавали, да ещё и не стеснялись. Мне показалось, что Липутин привёл Алексея Нилыча, чтобы через третье лицо вытянуть из него нужную информацию. Любимый его приём.

— Алексей Нилыч слишком хорошо знает Николая Всеволодовича, — раздражённо продолжал он, — но скрывает это. А что касается капитана Лебядкина, то он с ним раньше всех нас познакомился, в Питере, лет пять-шесть назад. В тот малоизвестный период жизни Николая Всеволодовича, когда он ещё и не думал нас своим приездом осчастливить. Наш принц, надо сказать, довольно странный круг знакомств в Питере себе завёл. Тогда, видимо, и с Алексеем Нилычем познакомился.

— Осторожнее, Липутин, предупреждаю, Николай Всеволодович скоро сам сюда приедет, и он умеет за себя постоять.

— А меня-то за что? Я первый кричу, что он умнейший человек, и Варвару Петровну вчера в этом убедил. "Вот за характер его, говорю, не ручаюсь". Лебядкин тоже вчера подтвердил: "От характера его, говорит, пострадал". Эх, Степан Трофимович, вам легко кричать про сплетни и шпионаж, особенно когда вы сами у меня всё выспросили, да ещё с таким любопытством. А Варвара Петровна вчера прямо в точку попала: "Вы, говорит, лично заинтересованы, потому к вам и обращаюсь". Да как же иначе! Какие уж тут цели, когда я личную обиду от его превосходительства при всех проглотил! Кажется, имею право не только сплетничать. Сегодня он тебе руку жмёт, а завтра ни с того ни с сего, за твой же хлеб-соль, пощёчину отвесит при всём честном народе, если ему так захочется. От жира бесятся! А главное у них – женщины: мотыльки и петушки! Хозяева жизни с крылышками, как у древних амуров, Печорины-сердцееды! Вам хорошо, Степан Трофимович, холостяку, так говорить и меня сплетником называть. А вот женились бы, вы же ещё такой молодец, на хорошенькой да молоденькой, так, пожалуй, от нашего принца двери на замок закроете и баррикады в квартире построите! Да чего уж там: вот только если бы эта мадемуазель Лебядкина, которую лупят, не была сумасшедшей и кривоногой, я бы подумал, что она и есть жертва страстей нашего генерала и что от этого капитан Лебядкин пострадал "в своём фамильном достоинстве", как он сам выражается. Только разве её внешность их изящному вкусу противоречит, да для них это не проблема. Всякая ягодка сгодится, лишь бы под настроение попалась. Вы тут про сплетни, а разве я это кричу, когда весь город гудит, а я только слушаю да поддакиваю; поддакивать-то не запрещено.

— Город гудит? О чём же гудит город?

— То есть это капитан Лебядкин орёт в пьяном виде на весь город, ну, а это разве не то же самое, что вся площадь кричит? Чем я виноват? Я интересуюсь только между друзьями, потому что я здесь себя среди друзей чувствую, — он невинно обвёл нас глазами. — Тут такое дело: выходит, его превосходительство выслали ещё из Швейцарии с одной благородной девушкой, скромной сиротой, которую я имею честь знать, триста рублей для передачи капитану Лебядкину. А Лебядкин вскоре получил точную информацию, от кого не скажу, но тоже от благородного человека, а значит, достоверную, что выслана была тысяча рублей! Стало быть, кричит Лебядкин, девица семьсот рублей у меня украла, и требует чуть ли не через полицию, по крайней мере, угрожает и на весь город орёт…

— Это подло, подло с вашей стороны! — вскочил вдруг инженер со стула.

— Да ведь вы и есть тот самый благородный человек, который подтвердил Лебядкину от имени Николая Всеволодовича, что выслана была тысяча, а не триста рублей. Мне сам капитан в пьяном виде рассказал.

— Это… это какое-то досадное недоразумение. Кто-то ошибся, и вышло… Это ерунда, а вы мерзки!

— Да и я хочу верить, что ерунда, и с сожалением слушаю, потому что, как ни крути, наиблагороднейшая девушка замешана, во-первых, в семистах тысячах рублей, а во-вторых, в очевидных отношениях с Николаем Всеволодовичем. Да что ему стоит девушку опорочить или чужую жену обесчестить, как тогда со мной случай вышел? Подвернется им полный великодушия человек, они и заставят его прикрыть своим честным именем чужие грехи. Так точно и я ведь вынес… я про себя говорю.

— Осторожнее, Липутин! — вскочил с кресла Степан Трофимович и побледнел.

— Не верьте, не верьте! Кто-то ошибся, а Лебядкин пьян… — восклицал инженер в невыразимом волнении. — Все объяснится, а я больше не могу… и считаю это низостью… и довольно, довольно!

Он выбежал из комнаты.

— Так что же вы? Да ведь и я с вами! — всполошился Липутин, вскочил и побежал вслед за Алексеем Нилычем.

VII

Степан Трофимович постоял с минуту в раздумье, как-то рассеянно посмотрел на меня, взял свою кепку, трость и тихо вышел из комнаты. Я опять за ним, как и прежде. Выходя из подъезда, он, заметив, что я провожаю его, сказал:

— Ах да, вы можете быть свидетелем… de l'accident. Vous m'accompagnerez, n'est-ce pas?

— Степан Трофимович, неужели вы опять туда? Подумайте, что может выйти?

С жалкой и потерянной улыбкой — улыбкой стыда и совершенного отчаяния, и в то же время какого-то странного восторга, прошептал он мне, на миг останавливаясь:

— Не могу же я жениться на «чужих грехах»!

Я только и ждал этого слова. Наконец-то это заветное, скрываемое от меня словцо было произнесено после целой недели виляний и ужимок. Я решительно вышел из себя:

— И такая грязная, такая… низкая мысль могла появиться у вас, у Степана Верховенского, в вашем светлом уме, в вашем добром сердце и… еще до Липутина!

Он посмотрел на меня, не ответил и пошел той же дорогой. Я не хотел отставать. Я хотел свидетельствовать перед Варварой Петровной. Я бы простил ему, если б он поверил только Липутину, по бабьей слабости своей, но теперь уже ясно было, что он сам все выдумал еще гораздо прежде Липутина, а Липутин только теперь подтвердил его подозрения и подлил масла в огонь. Он не задумался заподозрить девушку с самого первого дня; еще не имея никаких оснований, даже липутинских. Деспотические действия Варвары Петровны он объяснил себе только отчаянным желанием ее поскорее замять свадьбой с почтенным человеком дворянские грешки ее бесценного Nicolas! Мне непременно хотелось, чтоб он был наказан за это.

— О! Боже, всемогущий и милосердный! О, кто меня успокоит! — воскликнул он, пройдя еще шагов сто и вдруг остановившись.

— Пойдемте сейчас домой, и я вам все объясню! — вскричал я, силой поворачивая его к дому.

— Это он! Степан Трофимович, это вы? Вы? — раздался свежий, резвый, юный голос, как какая-то музыка рядом с нами.

Мы ничего не видели, а рядом с нами вдруг появилась девушка на электросамокате, Лизавета Николаевна, со своим обычным сопровождающим. Она остановила самокат.

— Идите, идите же скорее! — звала она громко и весело. — Я двенадцать лет не видела его и узнала, а он… Неужели не узнаете меня?

Степан Трофимович схватил ее руку, протянутую к нему, и благоговейно поцеловал. Он смотрел на нее с мольбой и не мог вымолвить ни слова.

— Узнал, и как я рада! Маврикий Николаевич тоже в восторге от встречи! Почему же вы не приходили все эти две недели? Тетушка уверяла, что вы болеете и вас нельзя беспокоить, но я-то знаю, она придумывает. Я, конечно, злилась и ворчала, но очень хотела, чтобы вы сами пришли первым, поэтому и не писала. Боже, да он совсем не изменился! – разглядывала она его, наклоняясь с седла. – Совсем! Ах, нет, вот морщинки, много морщинок вокруг глаз и на щеках, и седина есть, но глаза те же! А я изменилась? Изменилась? Ну что же вы молчите?

Мне вспомнился рассказ о том, что она тяжело переживала отъезд в Петербург в одиннадцать лет; будто бы плакала и звала Степана Трофимовича.

— Вы… я… – лепетал он, голос дрожал от радости. – Я только что подумал: «Кто меня успокоит?» – и услышал ваш голос… Это чудо, et je commence à croire.

— En Dieu? En Dieu, qui est là-haut et qui est si grand et si bon? Видите, я все ваши лекции помню наизусть. Маврикий Николаевич, какую он мне веру преподавал en Dieu, qui est si grand et si bon! А помните ваши рассказы о том, как Колумб открыл Америку, и все закричали: «Земля, земля!» Няня Алена Фроловна говорила, что я потом ночью бредила и кричала во сне: «Земля, земля!» А помните, как вы мне историю Гамлета рассказывали? А помните, как вы описывали, как люди уезжают из Европы в Америку в поисках лучшей жизни? И все-то неправда, я потом узнала, как все на самом деле, но как он мне хорошо врал тогда, Маврикий Николаевич, почти лучше правды! Чего вы так смотрите на Маврикия Николаевича? Это самый лучший и верный человек на свете, и вы его должны полюбить, как меня! Il fait tout ce que je veux. Но, голубчик Степан Трофимович, значит, вы опять несчастны, раз посреди улицы кричите о том, кто вас успокоит? Несчастны, ведь так? Так?

— Теперь счастлив…

— Тетушка обижает? – продолжала она, не слушая. – Все та же злая, несправедливая и вечно нам бесценная тетушка! А помните, как вы обнимали меня в саду, а я вас утешала и плакала? Да не бойтесь же Маврикия Николаевича, он про вас все знает, давно, вы можете плакать на его плече сколько угодно, и он будет стоять! Приподнимите шляпу, снимите совсем на минутку, наклоните голову, станьте на цыпочки, я вас сейчас поцелую в лоб, как в последний раз, когда мы прощались. Видите, та девушка из окна на нас смотрит… Ну, ближе, ближе. Боже, как он поседел!