Вместо пролога.

Иван тряхнул головой – не болит. Вспомнил, что в больнице. Всплыло в памяти и гибель Берлиоза, но сегодня это не вызвало сильного потрясения. Выспался, успокоился, стал яснее соображать. Полежал в чистой, мягкой кровати, увидел кнопку вызова. Нажал. Звонка не последовало. Зато у кровати загорелся матовый цилиндр с надписью: "Пить". Постояв, цилиндр начал вращаться, пока не появилась надпись: "Медсестра". Хитроумное устройство поразило Ивана. "Медсестра" сменилась надписью "Вызвать врача".

– Гм… – сказал Иван, не зная, что делать. Нажал кнопку ещё раз, на слове "Медсестра". Цилиндр тихо звякнул, потух, и в комнату вошла полная, симпатичная женщина в белом халате.

– Доброе утро!

Иван промолчал. Приветствие казалось неуместным. Засадили здорового человека в больницу, и делают вид, что так и надо!

Женщина, не теряя благодушного выражения, нажала кнопку, и штора поползла вверх. В комнату хлынуло солнце через широкую решётку балкона. За балконом – берег реки, а на другом берегу – сосновый бор.

– Ванна готова, – пригласила женщина, и стена раздвинулась, открывая ванную комнату.

Иван, решивший не разговаривать, не удержался. Увидев, как вода льётся в ванну из сияющего крана, иронично сказал:

– Прямо как в "Метрополе"!

– О нет, – гордо ответила женщина, – гораздо лучше. Такого оборудования нигде нет, даже за границей. Учёные и врачи приезжают смотреть нашу клинику. Каждый день иностранные делегации.

Слово "иностранные делегации" напомнило Ивану вчерашнего консультанта. Иван помрачнел, посмотрел исподлобья и сказал:

– Иностранные делегации… До чего же вы их любите! А среди них всякие попадаются. Я, например, вчера с одним познакомился…

Чуть не начал рассказывать про Понтия Пилата, но сдержался. Женщине это ни к чему, помочь она не сможет.

После ванны Ивану выдали всё необходимое: выглаженную рубашку, кальсоны, носки. Женщина открыла шкаф и спросила:

– Что желаете надеть – халат или пижаму?

Прикреплённый к этому месту насильно, Иван чуть руками не всплеснул от развязности женщины и молча ткнул пальцем в пунцовую байковую пижаму.

Привыкая к новому, пусть и не совсем добровольному, месту жительства, Иван едва сдержался, чтобы не возмутиться фамильярностью медсестры, и молча ткнул пальцем в выданную пижаму из красной фланели.

Затем Ивана Николаевича провели по гулкому коридору и привели в огромный кабинет. Иван, решив ко всему в этом странном месте относиться с иронией, тут же окрестил его "операционной".

И было почему. Шкафы и витрины сверкали никелированными инструментами. Кресла сложной конструкции, какие-то пузатые лампы с яркими колпаками, множество склянок, газовые горелки, провода и совершенно непонятные приборы.

В кабинете за Ивана взялись трое – две женщины и мужчина, все в белых халатах. Сначала Ивана усадили за столик, явно намереваясь кое-что выспросить. Иван стал обдумывать ситуацию. Перед ним было три пути. Первый, самый соблазнительный: наброситься на эти лампы и приборы, разбить все к чертям и так выразить протест против незаконного задержания. Но сегодняшний Иван был уже не вчерашний, и этот путь показался сомнительным: решат еще, что он буйный псих. Поэтому первый путь Иван отбросил. Был второй: немедленно начать рассказ о консультанте и Понтии Пилате. Однако вчерашний опыт показал, что этому рассказу не верят или понимают его как-то превратно. Поэтому Иван отказался и от этого пути, решив избрать третий: замкнуться в гордом молчании.

Полностью осуществить это не удалось, и волей-неволей пришлось отвечать, хоть и скупо и хмуро, на множество вопросов.

У Ивана выспросили решительно все о его прошлой жизни, вплоть до того, когда и как он болел ветрянкой в детстве. Исписав целую страницу, женщина в белом перевернула ее и перешла к расспросам о родственниках Ивана. Началась какая-то тягомотина: кто умер, когда и от чего, не пил ли, не болел ли чем-нибудь, и все в таком же духе. В заключение попросили рассказать о вчерашнем происшествии на Патриарших, но особо не настаивали, сообщению о Понтии Пилате не удивились.

Тут женщина уступила Ивана мужчине, и тот взялся за него по-другому и ни о чем уже не расспрашивал. Он измерил температуру Иванова тела, посчитал пульс, посмотрел Ивану в глаза, светя в них каким-то фонариком. Затем на помощь мужчине пришла другая женщина, и Ивана кололи, но не больно, чем-то в спину, рисовали у него ручкой молоточка какие-то знаки на коже груди, стучали молоточком по коленям, отчего ноги Ивана подпрыгивали, кололи палец и брали из него кровь, кололи в локтевом сгибе, надевали на руки какие-то резиновые манжеты…

Иван только горько усмехался про себя и размышлял о том, как все это глупо и странно получилось. Подумать только! Хотел предупредить всех об опасности, грозящей от неизвестного консультанта, собирался его изловить, а добился только того, что попал в какой-то таинственный кабинет, чтобы рассказывать всякую чушь про дядю Федора, который пил в Вологде. Невыносимо глупо!

Наконец Ивана отпустили. Его проводили обратно в его комнату, где он получил чашку кофе, два яйца всмятку и белый хлеб с маслом.

Съев и выпив все предложенное, Иван решил дождаться кого-то главного в этом учреждении и уж у этого главного добиться и внимания к себе, и справедливости.

Иван доел свой паек и допил чай, решив, что будет ждать здесь кого-то из начальства. Только с главным он сможет добиться справедливости и внимания к своей ситуации.

И ждать пришлось недолго. Вскоре после завтрака дверь в его палату неожиданно распахнулась, и внутрь вошла целая делегация людей в белых халатах. Впереди шел мужчина лет сорока пяти, тщательно выбритый, с приятным лицом, но очень пронзительными глазами и подчеркнуто вежливыми манерами. Вся свита оказывала ему знаки внимания и уважения, так что его появление получилось почти торжественным. "Как будто комбриг приехал", – подумал Иван.

Да, это был явно кто-то важный. Он присел на табурет, а остальные остались стоять.

– Доктор Кравченко, – представился мужчина, дружелюбно глядя на Ивана.

– Вот, Александр Петрович, – тихо сказал кто-то с аккуратной бородкой, протягивая главному исписанный листок с данными Ивана.

"Целое досье собрали!" – подумал Иван. Кравченко пробежал глазами листок, пробормотал: "Угу, угу…" и обменялся с окружающими несколькими фразами на непонятном языке.

"И тут свой жаргон, как у военных…" – подумал Иван. Вдруг одно слово заставило его вздрогнуть. Это было слово "психоз" – увы, уже вчера услышанное от следователя, а сегодня повторенное здесь доктором Кравченко.

"И ведь знал!" – тревожно подумал Иван.

Главный, казалось, взял за правило соглашаться со всем и радоваться всему, что бы ему ни говорили, выражая это словами "Отлично, отлично…".

– Отлично! – сказал Кравченко, возвращая кому-то листок, и обратился к Ивану: – Вы – писатель?

– Писатель, – мрачно ответил Иван, впервые почувствовав какое-то необъяснимое отвращение к своим текстам. Вспомнившиеся ему тут же собственные рассказы показались какими-то фальшивыми и неприятными.

Сморщившись, он, в свою очередь, спросил у Кравченко:

– Вы – профессор?

Кравченко предупредительно-вежливо наклонил голову.

– И вы здесь главный? – продолжал Иван.

Кравченко снова поклонился.

– Мне с вами нужно поговорить, – многозначительно сказал Иван Николаевич.

– Я для этого и пришел, – отозвался Кравченко.

– Дело вот в чем, – начал Иван, чувствуя, что настал его час, – меня тут за психа держат, никто не хочет меня слушать!..

– О нет, мы выслушаем вас очень внимательно, – серьезно и успокаивающе сказал Кравченко, – и за психа вас держать ни в коем случае не будем.

– Так слушайте же: вчера вечером я в центре города встретил одного типа, непонятно кто, который заранее знал о взрыве в многоэтажке и лично видел… ну, одного очень известного исторического персонажа.

Свита безмолвно и не шевелясь слушала писателя.

– Исторического? Это который жил очень давно? – прищурившись на Ивана, спросил Кравченко.

– Тот самый.

– Ага, – сказал Кравченко, – а этот взрыв был вчера?

– Вот именно, вчера, причем этот самый загадочный тип…

– Знакомый исторического персонажа? – спросил Кравченко, очевидно, отличавшийся большой понятливостью.

– Именно он, – подтвердил Иван, изучая Кравченко, – так вот он сказал заранее, что будет прилет по трансформаторной будке… А прилетело как раз туда! Как вам это понравится? – многозначительно осведомился Иван, надеясь произвести эффект своими словами.

Но эффекта не последовало, и Кравченко очень просто задал следующий вопрос:

– А кто вообще сообщил о прилете?

Этот вопрос немного расстроил Ивана, лицо его передернуло.

Этот вопрос, казалось, немного задел Ивана. Он нахмурился.

– Да какая разница, кто эта Аннушка, – нервно выпалил он. – Чёрт её знает, кто она вообще такая. Какая-то дура с Садовой, и всё. Главное, что он заранее, понимаете, заранее знал про подсолнечное масло! Вы понимаете, о чём я?

– Прекрасно понимаю, – серьёзно ответил Стравинский и, коснувшись колена Ивана, добавил: – Не волнуйтесь так. Продолжайте.

– Продолжаю, – сказал Иван, стараясь говорить в том же спокойном тоне, что и Стравинский. Он уже понял, что только спокойствие поможет ему. – Так вот, этот тип… Он врёт, что он консультант. У него какая-то невероятная сила… Например, пытаешься его догнать, а он как сквозь землю проваливается. И с ним ещё парочка, тоже хороши: какой-то длинный, весь в татуировках, и огромный котяра, который сам по себе в маршрутке ездит. И ещё, – Иван говорил всё более горячо и убедительно, – он лично был на балконе у Понтия Пилата. Это же что такое? А? Его надо немедленно арестовать, иначе он такого наворотит…

– То есть вы хотите, чтобы его арестовали? Я правильно вас понял? – спросил Стравинский.

"Он умён, – подумал Иван. – Надо признать, среди этих интеллигентов тоже попадаются на редкость сообразительные. Этого не отнять!" И ответил:

– Совершенно верно! А как же иначе? Вы сами подумайте! А меня тут насильно держат, лампой в глаза светят, в ванной купают, про дядю Федю что-то спрашивают… А его уже давно нет в живых! Я требую, чтобы меня немедленно выпустили!

– Ну что же, прекрасно, прекрасно! – отозвался Стравинский. – Вот и всё выяснилось. Действительно, какой смысл держать в больнице здорового человека? Хорошо. Я вас немедленно выпишу, если вы мне скажете, что вы нормальный. Не докажете, а просто скажете. Итак, вы нормальный?

Наступила тишина. Полная женщина, которая утром ухаживала за Иваном, благоговейно смотрела на профессора. Иван ещё раз подумал: "Действительно умный".

Предложение профессора ему понравилось, но, прежде чем ответить, он долго и напряжённо думал, морща лоб. Наконец, он твёрдо сказал:

– Я нормальный.

– Ну вот и отлично! – облегчённо воскликнул Стравинский. – А раз так, давайте рассуждать логически. Возьмём ваш вчерашний день. – Он повернулся, и ему тут же подали историю болезни Ивана. – В поисках этого неизвестного, который представился вам как знакомый Понтия Пилата, вы вчера совершили следующие действия, – Стравинский стал загибать длинные пальцы, поглядывая то в историю болезни, то на Ивана. – Нацепили на себя иконку. Было?

– Было, – хмуро согласился Иван.

– Перелезли через забор, разбили лицо? Так? Явились в ресторан в одних трусах и с зажжённой свечой, и там кого-то избили. Вас привезли сюда связанным. Здесь вы звонили в полицию и требовали прислать пулемёты. Потом пытались выпрыгнуть из окна. Так? Спрашивается: возможно ли, действуя таким образом, кого-нибудь поймать или арестовать? И если вы нормальный человек, то вы сами ответите: ни в коем случае. Вы хотите уйти отсюда? Пожалуйста. Но позвольте спросить, куда вы направитесь?

– Конечно, в полицию, – ответил Иван уже не так уверенно, немного теряясь под взглядом профессора.

– Прямо отсюда?

– Угу.

– А домой не заедете? – быстро спросил Стравинский.

– Да некогда мне сейчас по домам разъезжать! Пока я по квартирам буду кататься, он улизнёт!

– Да некогда мне по квартирам мотаться! Пока я по этим адресам буду ездить, он смоется!

– Так. А что вы в первую очередь в полицию заявите?

– Про этого… про генерала, который в штабе, – ответил Иван Николаевич, и глаза его заволокло какой-то мутной тревогой.

– Ну, вот и отлично! – воскликнул Стравинский, сдаваясь, и, повернувшись к тому, что с бородкой, приказал: – Фёдор Васильевич, оформите гражданина Бездомного в город. Но эту палату не занимать, белье можно не менять. Через пару часов гражданин Бездомный снова будет здесь. Ну что же, – обратился он к поэту, – удачи желать не буду, потому что в успех этот ни на грамм не верю. До скорой встречи! – и он поднялся, а его свита зашевелилась.

– На каком основании я опять здесь окажусь? – встревоженно спросил Иван.

Стравинский, казалось, ждал этого вопроса, тут же снова уселся и заговорил:

– На том основании, что как только вы явитесь в полицию в трениках и заявите, что видели человека, лично знавшего генерала из штаба… как вас моментально сюда доставят, и вы снова окажетесь в этой же самой палате.

– При чем тут треники? – растерянно оглядываясь, спросил Иван.

– Главным образом генерал. Но и треники тоже. Ведь казённое бельё мы с вас снимем и выдадим вам вашу одежду. А доставили вас к нам в трениках. А между тем домой вы заезжать вовсе не собирались, хоть я и намекнул вам на это. Далее последует генерал… И дело в шляпе!

Тут что-то странное произошло с Иваном Николаевичем. Его воля словно надломилась, и он почувствовал, что слаб, что нуждается в совете.

– Так что же делать? – спросил он на этот раз уже робко.

– Ну вот и отлично! – отозвался Стравинский, – это разумный вопрос. Сейчас я вам скажу, что, собственно, с вами произошло. Вчера кто-то вас сильно напугал и взволновал рассказом про генерала и прочие вещи. И вот вы, разнервничавшийся, издерганный человек, пошли по городу, рассказывая про генерала. Совершенно естественно, что вас принимают за не совсем здорового. Ваше спасение сейчас только в одном – в полном покое. И вам обязательно нужно остаться здесь.

– Но его необходимо найти! – уже умоляюще воскликнул Иван.

– Хорошо-с, но самому-то зачем бегать? Изложите на бумаге все ваши подозрения и обвинения против этого человека. Нет ничего проще, чем переслать ваше заявление куда следует, и если, как вы полагаете, мы имеем дело с преступником, всё это выяснится очень быстро. Но только одно условие: не напрягайте голову и старайтесь поменьше думать о генерале. Мало ли чего можно наговорить! Не всему нужно верить.

– Понял! – решительно заявил Иван, – прошу выдать мне бумагу и ручку.

– Выдайте бумагу и короткий карандаш, – приказал Стравинский толстой женщине, а Ивану сказал так: – Но сегодня советую не писать.

– Нет, нет, сегодня же, обязательно сегодня, – встревоженно вскричал Иван.

– Ну хорошо. Только не напрягайте мозг. Не получится сегодня, получится завтра.

– Он уйдёт!

– О нет, – уверенно возразил Стравинский, – он никуда не денется, ручаюсь вам. И помните, что здесь у нас вам всячески помогут, а без этого у вас ничего не выйдет. Вы меня слышите? – вдруг многозначительно спросил Стравинский и завладел обеими руками Ивана Николаевича. Взяв их в свои, он долго, в упор глядя в глаза Ивану, повторял: – Вам здесь помогут… Вы слышите меня?.. Вам здесь помогут… вам здесь помогут… Вы получите облегчение. Здесь тихо, всё спокойно. Вам здесь помогут…

Иван Николаевич неожиданно зевнул, выражение лица его смягчилось.

– Да, да, – тихо сказал он.

— Да, да, — тихо сказал Иван.

— Ну вот и отлично! — как всегда подытожил Стравинский и поднялся. — До свидания! — Он пожал руку Ивану и, уже уходя, обернулся к бородатому: — Да, а кислород попробуйте… и ванны.

Через несколько мгновений перед Иваном не было ни Стравинского, ни его свиты. За сеткой окна, в полуденном солнце, зеленел радостный весенний лес на другом берегу реки, а поближе сверкала вода.

Глава 9

Выходки Коровьева

Никанор Иванович Босой, председатель ОСМД дома № 302-бис по Садовой улице в Москве, где жил погибший Берлиоз, был в страшной запарке, начиная с ночи со среды на четверг.

В полночь, как мы уже знаем, в дом приехала комиссия, в которой участвовал Желдыбин, вызвала Никанора Ивановича, сообщила о гибели Берлиоза и вместе с ним отправилась в квартиру № 50.

Там опечатали рукописи и вещи покойного. Ни Груни, приходящей уборщицы, ни легкомысленного Степана Богдановича в квартире не было. Комиссия объявила Никанору Ивановичу, что рукописи покойного будут взяты для разбора, что жилплощадь покойного, то есть три комнаты (бывший кабинет, гостиная и столовая), переходят в распоряжение ОСМД, а вещи покойного будут храниться на этой жилплощади до объявления наследников.

Весть о гибели Берлиоза разлетелась по всему дому с какой-то сверхъестественной скоростью, и с семи утра четверга Босому начали звонить по телефону, а потом и лично являться с заявлениями, в которых содержались претензии на жилплощадь покойного. За два часа Никанор Иванович принял тридцать две таких заявки.

В них были мольбы, угрозы, жалобы, доносы, обещания сделать ремонт за свой счет, указания на невыносимую тесноту и невозможность жить в одной квартире с пьяницами. Среди прочего было потрясающее по своей художественной силе описание кражи вареников, положенных прямо в карман куртки, в квартире № 31, два обещания покончить с собой и одно признание в тайной беременности.

Никанора Ивановича вызывали в коридор его квартиры, хватали за рукав, что-то шептали, подмигивали и обещали не остаться в долгу.

Эта мука продолжалась до начала первого часа дня, когда Никанор Иванович просто сбежал из своей квартиры в офис управления у ворот, но, увидев, что и там его поджидают, убежал и оттуда. Кое-как отбившись от преследователей через асфальтовый двор, Никанор Иванович скрылся в шестом подъезде и поднялся на пятый этаж, где и находилась эта проклятая квартира № 50.

Отдышавшись на площадке, тучный Никанор Иванович позвонил, но ему никто не открыл. Он позвонил еще раз и еще раз и начал ворчать и тихонько ругаться. Но и тогда не открыли. Терпение Никанора Ивановича лопнуло, и он, достав из кармана связку дубликатов ключей, принадлежащих домоуправлению, властно открыл дверь и вошел.

— Эй, уборщица! — прокричал Никанор Иванович в полутемной прихожей. — Как тебя? Груня, что ли? Тебя нету?

Никто не ответил.

Тогда Никанор Иванович сорвал печать с двери кабинета, вынул из портфеля складной метр и шагнул в кабинет.

Шагнуть-то он шагнул, но остановился в изумлении в дверях и даже вздрогнул.

За столом покойного сидел незнакомый, худой и долговязый тип в клетчатой куртке, кепке и очках… ну, в общем, тот самый.

– Вы кто такой будете, гражданин? – испуганно спросил Никанор Иванович.

– Ба! Никанор Иванович! – заорал дребезжащим тенором незнакомец и, вскочив, приветствовал председателя энергичным и неожиданным рукопожатием. Приветствие это ничуть не обрадовало Никанора Ивановича.

– Я извиняюсь, – заговорил он подозрительно, – вы кто такой будете? Вы – представитель власти?

– Эх, Никанор Иванович! – задушевно воскликнул незнакомец. – Что такое представитель власти или не представитель? Все это зависит от того, с какой стороны посмотреть, все это, Никанор Иванович, относительно и ненадежно. Сегодня я не представитель, а завтра, глядишь, уже с удостоверением! А бывает и наоборот, Никанор Иванович. И еще как бывает!

Рассуждение это ни в коей мере не удовлетворило председателя ТСЖ. Будучи по натуре вообще человеком подозрительным, он заключил, что разглагольствующий перед ним гражданин – лицо именно неофициальное, а пожалуй, и просто бездельник.

– Да вы кто такой будете? Как ваша фамилия? – все суровее спрашивал председатель и даже стал надвигаться на незнакомца.

– Фамилия моя, – ничуть не смущаясь суровостью, отозвался гражданин, – ну, скажем, Коровьев. Да не хотите ли перекусить, Никанор Иванович? Без формальностей! А?

– Я извиняюсь, – уже возмущаясь, заговорил Никанор Иванович, – какие тут перекусы! (Нужно признаться, хоть это и неприятно, что Никанор Иванович был по натуре несколько грубоват). – На месте умершего сидеть не разрешается! Вы что здесь делаете?

– Да вы присаживайтесь, Никанор Иванович, – нисколько не теряясь, орал гражданин и начал юлить, предлагая председателю кресло.

Совершенно рассвирепев, Никанор Иванович отверг кресло и завопил:

– Да кто вы такой?

– Я, позвольте представиться, работаю переводчиком у иностранца, который временно проживает в этой квартире, – отрекомендовался назвавший себя Коровьевым и щелкнул каблуком видавшего виды ботинка.

Никанор Иванович открыл рот. Наличие какого-то иностранца, да еще и с переводчиком, в этой квартире явилось для него полнейшим сюрпризом, и он потребовал объяснений.

Переводчик охотно объяснился. Иностранный артист господин Воланд был любезно приглашен директором арт-пространства Степаном Богдановичем Лиходеевым провести время своих гастролей, примерно недельку, у него в квартире, о чем он еще вчера написал Никанору Ивановичу, с просьбой временно зарегистрировать иностранца, пока сам Лиходеев съездит в Крым.

– Ничего он мне не писал, – в изумлении сказал председатель.

– А вы поищите у себя в сумке, Никанор Иванович, – сладко предложил Коровьев.

Никанор Иванович, пожимая плечами, открыл сумку и обнаружил в ней письмо от Лиходеева.

– Как же это я про него забыл? – тупо глядя на вскрытый конверт, пробормотал Никанор Иванович.

– Всякое бывает, всякое бывает, Никанор Иванович! – затрещал Коровьев, – рассеянность, рассеянность, и переутомление, и скачки давления, дорогой наш друг Никанор Иванович! Я сам рассеян до ужаса. Как-нибудь за чаем я вам расскажу несколько случаев из моей жизни, вы обхохочетесь!

– Когда же Лиходеев едет в Крым?!

– Да он уже уехал! – заорал переводчик, – Смылся, понимаете? Уже где-то там, чёрт знает где! – и он принялся махать руками, словно ветряная мельница.

Никанор Иванович заявил, что ему необходимо лично переговорить с иностранцем, но получил решительный отказ. Никак нельзя. Занят. Кота тренирует.

– Кота, если хотите, могу показать, – предложил Коровьев.

Никанор Иванович отказался, а переводчик тут же сделал председателю неожиданное предложение.

Поскольку господин Воланд наотрез отказывается жить в отеле, а привык к простору, не сдаст ли ТСЖ ему на недельку, пока гастроли Воланда в Москве, всю квартиру? Ну, то есть и комнаты покойного?

– Ему-то всё равно, – зашептал Коровьев, – Ему теперь, сами понимаете, Никанор Иванович, квартира эта ни к чему.

Никанор Иванович в некотором замешательстве возразил, что иностранцам вообще-то положено жить в "Ритце" или "Метрополе", а не в частных квартирах…

– Говорю вам, капризный, как чёрт! – зашептал Коровьев, – Не хочет! Не любит он гостиницы! Вот они где у меня сидят, эти туристы! – интимно пожаловался Коровьев, тыча пальцем в свою жилистую шею, – Всю душу вымотали! Приедет… и либо настучит, как последняя сволочь, либо капризами все нервы вытреплет: и то ему не так, и это не эдак!.. А вашему ТСЖ – полнейшая выгода и очевидный профит. А за деньгами он не постоит, – Коровьев оглянулся и шепнул председателю на ухо: – Миллионер!

В предложении переводчика был ясный практический смысл, предложение было очень солидное, но что-то удивительно несолидное было и в манере переводчика говорить, и в его помятом костюме, и в этих дурацких очках. Из-за этого что-то неясное томило душу председателя, и всё-таки он решил принять предложение. Дело в том, что в ТСЖ был, увы, преизрядный дефицит. К зиме надо было закупать мазут для котельной, а на какие шиши – непонятно. А с валютой, глядишь, и выкрутимся. Но деловой и осторожный Никанор Иванович заявил, что ему прежде всего придётся согласовать этот вопрос с "Интурист".

– Я понимаю, – вскричал Коровьев, – Как же без согласования, обязательно! Вот вам телефон, Никанор Иванович, и немедленно согласуйте. А насчёт денег не стесняйтесь, – шепотом добавил он, увлекая председателя в прихожую к телефону, – С кого же брать, как не с него! Если б вы видели, какая у него вилла в Дубае! Да будущим летом, как поедете отдыхать, специально загляните – обалдеете!

Вопрос с "Интурист" уладился по телефону с необыкновенной, поразившей председателя, быстротой. Оказалось, что там уже знают о намерении господина Воланда жить в частной квартире и против этого ничуть не возражают.

– Ну и чудненько! – орал Коровьев.

Несколько ошеломлённый его болтовнёй, председатель заявил, что ТСЖ согласно сдать на неделю квартиру № 50 артисту Воланду с оплатой по… Никанор Иванович немного замялся и сказал:

– По пятьдесят тысяч рублей в день.