Вместо пролога.

– Не хотите ли, я сейчас отправлю сообщение вашему брату в Харьков?

Берлиоза снова передернуло. Откуда сумасшедший знает о брате в Харькове? Об этом точно нигде не писали. Не прав ли Бездомный? А вдруг документы фальшивые? Ах, какой странный тип. Звонить, звонить! Немедленно звонить! Его быстро проверят!

И, ничего не слушая, Берлиоз побежал дальше.

У самого выхода на Бронную со скамейки навстречу редактору поднялся тот самый гражданин, что тогда при свете солнца вылепился из знойного воздуха. Только сейчас он был не воздушный, а обычный, плотный, и в сгущающихся сумерках Берлиоз отчетливо разглядел, что усики у него, как куриные перья, глазки маленькие, ироничные и полупьяные, а брюки клетчатые, подтянутые так, что видны грязные белые носки.

Михаил Александрович попятился, но успокоил себя тем, что это глупое совпадение и сейчас не время об этом думать.

– Турникет ищете, гражданин? – треснувшим тенором осведомился клетчатый тип. – Сюда пожалуйте! Прямо, и выйдете куда надо. С вас бы за указание на бутылку… поправиться… бывшему музыканту! – кривляясь, субъект небрежно снял свою кепку.

Берлиоз не стал слушать попрошайку, подбежал к турникету и взялся за него рукой. Повернув его, он уже собирался шагнуть на тротуар, как в лицо ему брызнул красный и белый свет: загорелась надпись на электронном табло: "Внимание! Опасная зона!"

Берлиоз даже не стал слушать этого назойливого попрошайку, и, подбежав к турникету, схватился за перекладину. Повернув её, он уже собирался шагнуть на платформу, как вдруг в лицо ему ударил яркий красно-белый свет: надпись на электронном табло над турникетом замигала: "Внимание! Поезд!".

И тут же, словно из-под земли, вынырнул трамвай, поворачивающий с улицы Ермолаевской на Бронную по новой ветке. Выйдя на прямой участок, он внезапно засветился изнутри, взвыл электромотором и резко прибавил скорость.

Берлиоз, хоть и стоял вроде бы в безопасном месте, инстинктивно решил отступить назад. Он перехватил перекладину турникета, сделал шаг назад, и тут его рука соскользнула. Нога, словно на льду, поехала по плитам тротуара, спускающимся к рельсам. Вторая нога подвернулась, и Берлиоза выкинуло прямо на пути.

Пытаясь за что-то ухватиться, Берлиоз упал навзничь, несильно ударившись затылком о мостовую. Он успел увидеть в вышине, справа или слева – он уже не понимал, – золотистый серп луны. Он успел перевернуться на бок, судорожно подтянув ноги к животу, и, повернувшись, увидел несущееся на него с огромной скоростью совершенно белое от ужаса лицо вагоновожатой в алой повязке. Берлиоз не вскрикнул, но вокруг него отчаянными женскими голосами заголосила вся улица. Вожатая со всей силы нажала на тормоз, вагон клюнул носом в землю, подпрыгнул, и с грохотом и звоном из окон посыпались осколки стекла. В мозгу Берлиоза кто-то отчаянно закричал: "Неужели это конец?!" Ещё раз, в последний раз, мелькнула луна, распадаясь на куски, и затем наступила темнота.

Трамвай проехал по Берлиозу, и под ограждение сквера на Патриарших прудах выбросило на тротуар какой-то круглый тёмный предмет. Скатившись с небольшого уклона, он запрыгал по плитам Бронной.

Это была отрезанная голова Берлиоза.

Глава 4

Погоня

Истерические женские крики стихли, пронзительно засвистели полицейские свистки. Две машины скорой помощи увезли: одну – обезглавленное тело и голову в морг, другую – раненную осколками стекла вагоновожатую. Дворники в оранжевых жилетах убрали осколки стекла и засыпали песком кровавые лужи. А Иван Николаевич как рухнул на скамейку, не добежав до турникета, так и остался на ней сидеть.

Несколько раз он пытался встать, но ноги его не слушались – с Бездомным случился какой-то ступор.

Поэт бросился бежать к турникету, как только услышал первый крик, и видел, как голова подпрыгивала на мостовой. От этого зрелища он настолько ошалел, что, упав на скамейку, укусил себя за руку до крови. Про странного иностранца он, конечно, забыл и пытался понять только одно: как такое возможно, что вот только что он разговаривал с Берлиозом, а через минуту – голова…

Взволнованные люди пробегали мимо поэта по аллее, что-то кричали, но Иван Николаевич не понимал их слов.

Вдруг возле него столкнулись две женщины, и одна из них, с острым носом и растрепанными волосами, закричала прямо в ухо другой:

– Аннушка! Это всё Аннушка! Из нашего дома! Это её рук дело! Купила она в "Магните" бутылку подсолнечного масла, да и разбила её о турникет! Всю юбку себе измазала… Ругалась, ругалась! А он, бедный, получается, поскользнулся на масле и прямо под трамвай…

Из всего, что прокричала женщина, в оглушенный мозг Ивана Николаевича вцепилось одно слово: "Аннушка"...

– Аннушка… Аннушка?.. – пробормотал поэт, тревожно озираясь. – Постойте, постойте…

К слову "Аннушка" привязалось "подсолнечное масло", а потом почему-то "уклонист". Уклониста поэт отбросил и стал выстраивать цепочку, начиная с "Аннушки". И цепочка эта связалась очень быстро и тут же привела к странному консультанту.

Виноват! Да ведь он же сказал, что встречи не будет, потому что Аннушка разлила масло. И, будьте любезны, ее не будет! Мало того: он прямо сказал, что Берлиозу голову отрежет женщина?! Да, да, да! Ведь волонтер была женщина?! Что же это такое? А?

Не оставалось ни капли сомнения в том, что таинственный консультант точно знал заранее всю картину ужасной смерти Берлиоза. Тут две мысли пронзили мозг поэта. Первая: "Он вовсе не сумасшедший! Все это чушь!", и вторая: "Уж не подстроил ли он это сам?!"

Но, позвольте спросить, каким образом?!

– Э, нет! Это мы узнаем!

Сделав над собой огромное усилие, Иван Николаевич поднялся со скамейки и бросился назад, туда, где разговаривал с консультантом. И оказалось, что тот, к счастью, еще не ушел.

На набережной уже зажглись фонари, а над рекой светила золотая луна, и в лунном, всегда обманчивом, свете Ивану Николаевичу показалось, что тот стоит, держа под мышкой не трость, а автомат.

Отставной тиктокер сидел на том самом месте, где сидел еще недавно сам Иван Николаевич. Теперь тиктокер нацепил себе на нос явно ненужные очки, в которых одного стекла вовсе не было, а другое треснуло. От этого клетчатый гражданин стал еще противнее, чем был тогда, когда указывал Берлиозу путь под машину.

С холодеющим сердцем Иван приблизился к консультанту и, взглянув ему в лицо, убедился в том, что никаких признаков сумасшествия нет и не было.

– Признавайтесь, кто вы такой? – глухо спросил Иван.

Иностранец нахмурился, глянул так, будто впервые видит поэта, и ответил неприязненно:

– Не понимайт… русский говорить… плохо.

– Они не понимают! – ввязался со скамейки тиктокер, хотя его никто и не просил переводить слова иностранца.

– Не притворяйтесь! – грозно сказал Иван и почувствовал холод под ложечкой. – Вы только что прекрасно говорили по-русски. Вы не немец и не профессор! Вы – убийца и шпион! Документы! – яростно крикнул Иван.

Загадочный консультант брезгливо скривил и без того кривой рот и пожал плечами.

– Гражданин! – опять встрял мерзкий тиктокер. – Вы что же это, беспокоите иностранного гостя? За это с вас строго спросят! – а подозрительный консультант сделал надменное лицо, повернулся и пошел от Ивана прочь.

Иван почувствовал, что теряется. Задыхаясь, он обратился к тиктокеру:

– Эй, гражданин, помогите задержать преступника! Вы обязаны это сделать!

Тиктокер чрезвычайно оживился, вскочил и заорал:

– Где твой преступник? Где он? Иностранный преступник? – глаза тиктокера радостно заиграли. – Этот? Если он преступник, то первым делом следует кричать: "Полиция!" А то он уйдет. А ну, давайте вместе! Разом! – и тут тиктокер разинул пасть.

Растерявшийся Иван послушался шутника-тиктокера и крикнул "Полиция!", а тиктокер его обманул, ничего не крикнул.

Одинокий, хриплый крик Ивана хороших результатов не принес. Две какие-то девушки шарахнулись от него в сторону, и он услышал слово "пьяный".

– А, так ты с ним заодно? – впадая в гнев, прокричал Иван. – Ты что же это, издеваешься надо мной? Пусти!

Иван кинулся вправо, и тиктокер – тоже вправо! Иван – влево, и тот мерзавец туда же.

– Ты что, специально под ногами крутишься? – взревел Иван, теряя терпение. – Я тебя сам сдам в полицию!

Иван попытался схватить мерзавца за рукав куртки, но промахнулся. Регент словно испарился.

Иван огляделся и увидел ненавистного незнакомца вдалеке. Тот уже был у выхода на бульвар, и не один. К нему присоединился этот подозрительный тип. И это еще не все: третьим в компании оказался огромный черный котяра, размером с небольшую собаку, с длинными, как у гусара, усами. Троица двинулась по бульвару, причем кот шел на задних лапах.

Иван бросился в погоню, но сразу понял, что догнать их будет непросто.

Троица быстро пересекла бульвар и оказалась на Садовом кольце. Сколько Иван ни прибавлял шагу, расстояние не сокращалось. Не успел он опомниться, как оказался у светофора, где ситуация стала еще хуже. Вокруг было полно машин, люди переходили дорогу. Злодеи решили применить излюбленный прием – разделиться.

Регент ловко запрыгнул в маршрутку, идущую в сторону области, и исчез. Потеряв одного из преследуемых, Иван сосредоточился на коте. Он увидел, как тот подошел к электросамокату, припаркованному у тротуара, оттолкнул от него какую-то девушку, вскочил на платформу и умчался.

Поведение кота настолько поразило Ивана, что он застыл на месте, как вкопанный. Но тут его поразило еще больше поведение девушки. Увидев кота на самокате, она завизжала:

– Котам нельзя! Котам нельзя! Слезь, а то в телегу напишу!

Ни девушку, ни прохожих не удивило главное: не то, что кот едет на самокате, а то, что он вообще умеет это делать!

Кот оказался не только умелым, но и дисциплинированным. Услышав крик, он спрыгнул с самоката и сел на тротуаре, поглаживая усы лапой. Но когда девушка попыталась снова встать на самокат, кот поступил как любой, кого выгнали, но кому все равно нужно ехать. Он дождался, пока она отъедет, запрыгнул на заднее колесо и покатил, экономя деньги.

Увлекшись котом, Иван чуть не потерял главного – профессора. Но тот не успел скрыться. Иван увидел серую кепку в толпе людей у входа в метро. В мгновение ока Иван оказался там. Но удачи не было. Он прибавлял шагу, бежал трусцой, толкал прохожих, но ни на сантиметр не приблизился к профессору.

Засмотревшись на этого мерзкого кота, Иван чуть не упустил самого важного – профессора. Но, к счастью, тот не успел далеко уйти. Иван заметил его серую кепку в толпе в начале Тверской, бывшей Горького. В мгновение ока Иван и сам оказался там. Но удача не спешила улыбаться. Поэт и ускорял шаг, и переходил на бег, расталкивая прохожих, но ни на сантиметр не приблизился к профессору.

Как ни был расстроен Иван, его поражала эта сверхъестественная скорость погони. Не прошло и двадцати секунд, как после Тверской площади Иван Николаевич уже был ослеплен огнями на Манежной. Еще несколько секунд, и вот какой-то темный переулок с разбитым асфальтом, где Иван Николаевич споткнулся и содрал колено. Снова освещенная магистраль – улица Волхонка, потом переулок, потом Пречистенка и еще переулок, унылый, грязный и тускло освещенный. И вот здесь Иван Николаевич окончательно потерял того, кто ему так нужен. Профессор исчез.

Иван Николаевич смутился, но ненадолго, потому что вдруг сообразил, что профессор непременно должен быть в доме номер тринадцать и обязательно в квартире сорок семь.

Ворвавшись в подъезд, Иван Николаевич взлетел на второй этаж, сразу нашел нужную квартиру и нетерпеливо позвонил. Ждать пришлось недолго: дверь открыла какая-то девочка лет пяти и, ничего не спрашивая, тут же убежала куда-то.

В огромной, до крайности запущенной прихожей, слабо освещенной маленькой лампочкой под высоким, грязным потолком, на стене висел старый велосипед без колес, стоял огромный сундук, обитый железом, а на полке над вешалкой лежала зимняя шапка, и длинные завязки свисали вниз. За одной из дверей гулкий мужской голос из телевизора сердито читал какие-то стихи.

Иван Николаевич ничуть не растерялся в незнакомой обстановке и сразу направился в коридор, рассуждая так: «Он, конечно, спрятался в ванной». В коридоре было темно. Потыкавшись в стены, Иван увидел слабую полоску света внизу под дверью, нащупал ручку и резко дернул ее. Защелка отскочила, и Иван оказался именно в ванной, и подумал, что ему повезло.

Однако повезло не так уж, как хотелось бы! На Ивана пахнуло влажным теплом, и при свете тусклой лампочки он разглядел старые тазики, висящие на стене, и ванну, всю в черных страшных пятнах от облупившейся эмали. Так вот, в этой ванне стояла голая женщина, вся в пене и с мочалкой в руках. Она близоруко прищурилась на ворвавшегося Ивана и, очевидно, приняв его за кого-то другого в этом тусклом свете, сказала тихо и весело:

– Кирюша! Хватит дурачиться! Ты что, с ума сошел? Федор Иванович сейчас вернется. Уходи отсюда немедленно! – и махнула на Ивана мочалкой.

Недоразумение было налицо, и виноват в нём был, конечно, Иван Николаевич. Но признаваться в этом он не захотел и, воскликнув укоризненно: "Ах ты, провокаторша!" – тут же зачем-то оказался на кухне. Там никого не было, и на плите в полумраке стояли, молча, несколько остывших электрочайников. Один луч от уличного фонаря, просочившись сквозь грязное, давно не мытое окно, скупо освещал угол, где в пыли и паутине висела старая иконка, из-за которой торчали концы двух поминальных свечей. Под большой иконкой висела маленькая – бумажная, заламинированная.

Никому не известно, какая мысль пришла в голову Ивану, но, прежде чем выбежать в подъезд, он забрал одну из этих свечей, а также и бумажную иконку. С этими предметами он покинул чужую квартиру, что-то бормоча, смущаясь при мысли о том, что он только что пережил в ванной, невольно пытаясь угадать, кто этот наглый Кирилл и не ему ли принадлежит эта дурацкая шапка-ушанка.

В пустынном, мрачном дворе Иван оглянулся, ища беглеца, но того нигде не было. Тогда Иван твёрдо сказал себе:

– Ну конечно, он на набережной! Вперёд!

Следовало бы, пожалуй, спросить Ивана Николаевича, почему он полагает, что этот тип именно на набережной, а не где-нибудь в другом месте. Да беда в том, что спросить-то было некого. Мерзкий двор был совершенно пуст.

Через короткое время можно было увидеть Ивана Николаевича на гранитных ступенях набережной.

Сняв с себя одежду, Иван отдал её какому-то приятному бородачу, курящему самокрутку возле рваной камуфляжной куртки и стоптанных берцев. Помахав руками, чтобы остыть, Иван ласточкой прыгнул в воду. Дух перехватило у него, до того была холодна вода, и мелькнула даже мысль, что не удастся, пожалуй, вынырнуть. Однако вынырнуть удалось, и, отдуваясь и фыркая, с круглыми от ужаса глазами, Иван Николаевич начал плавать в пахнущей мазутом чёрной воде меж изломанных огней береговых фонарей.

Когда мокрый Иван пританцовывая поднялся по ступеням к тому месту, где осталось под охраной бородача его шмотьё, выяснилось, что похищено не только оно, но и первый, то есть сам бородач. Точно на том месте, где была куча одежды, остались старые треники, рваная камуфляжная куртка, свеча, иконка и коробок спичек. Погрозив в бессильной злобе кому-то вдаль кулаком, Иван облачился в то, что было оставлено.

Тут его стали беспокоить две мысли: первая – это то, что исчез пропуск волонтёра, с которым он никогда не расставался, и, вторая – удастся ли ему в таком виде беспрепятственно пройти по городу? Всё-таки в трениках… Правда, кому какое дело, а всё же не случится ли какой-нибудь придирки или задержания.

Иван оторвал штанины треников там, где те затягивались на щиколотке, в расчёте на то, что, может быть, в таком виде они сойдут за бриджи, забрал иконку, свечу и спички и двинулся, сказав самому себе:

– К "Грибоедову"! Вне всяких сомнений, он там.

Город уже жил вечерней жизнью. В пыли пролетали, громыхая, грузовики, на платформах которых, на мешках с песком, раскинувшись животами кверху, лежали какие-то уставшие солдаты. Все окна были открыты. В каждом из этих окон горел свет от настольной лампы, и из всех окон, из всех дверей, из всех подворотен, с крыш и чердаков, из подвалов и дворов вырывался хриплый рев какой-нибудь патриотической песни.

Город жил своей обычной вечерней жизнью. По улицам, поднимая пыль, проносились грузовики с гуманитаркой, позвякивая цепями креплений. На платформах, прямо на мешках с помощью, лежали уставшие добровольцы, возвращавшиеся с передовой. В окнах многоэтажек горел свет, льющийся из-под оранжевых абажуров. И почти из каждого окна, из каждой подворотни, из каждого двора доносились обрывки новостей из Telegram-каналов и тревожная музыка, словно реквием по уходящему дню.

Опасения Ивана Николаевича оправдались: прохожие обращали на него внимание, оглядывались. Он решил уйти с центральных улиц и пробираться переулками, где меньше людей, где меньше шансов, что к нему пристанут с вопросами о том, куда он направляется и почему выглядит таким растерянным.

Иван свернул в лабиринт тихих переулков, стараясь идти вдоль стен, пугливо оглядываясь, прячась в тени подъездов и избегая перекрестков с блокпостами и шикарных ворот элитных жилых комплексов.

И на всем его пути его преследовала тревожная музыка, словно аккомпанирующая его страху и неопределенности.

Глава 5

Дело было в Доме Литераторов

Старинное двухэтажное здание кремового цвета стояло в глубине небольшого сквера, отделенного от тротуара кованой решеткой. Перед зданием была заасфальтированная площадка, где летом располагалось летнее кафе под тентом.

Дом назывался "Домом Литераторов", хотя никто уже не помнил, почему. Кажется, когда-то здесь жила какая-то известная писательница, но это не точно. Важно было то, что сейчас в этом доме располагался Союз Литераторов, возглавляемый Михаилом Александровичем Волковым, до своего внезапного исчезновения.

Члены Союза Литераторов называли его просто "Дом Лит": "Я вчера три часа проторчал в Доме Лит", – "Ну и что?" – "Удалось получить аккредитацию на освещение гуманитарной миссии". – "Молодец!". Или: "Зайди к Волкову, он сегодня принимает с двух до трех в Доме Лит..." И так далее.

Союз Литераторов обосновался в Доме Лит с комфортом. Каждый, кто входил в здание, сразу же видел объявления о творческих конкурсах, семинарах и фотографии членов Союза, которыми были увешаны стены лестницы, ведущей на второй этаж.

На двери первой комнаты на втором этаже висела большая табличка: "Секция военной прозы", и рядом был прикреплен плакат с изображением дрона-камикадзе.

На двери комнаты № 2 было написано: "Помощь начинающим авторам. Обращаться к Е. П. Сомовой".

Следующая дверь была помечена краткой, но непонятной надписью: "Редактура". Потом у посетителя начинали разбегаться глаза от надписей на дверях: "Запись на получение гранта у Н. И. Петренко", "Бухгалтерия", "Юридическая консультация"...

Следующая дверь была помечена короткой, но уже ничего не говорящей надписью: «Перелыгино». Дальше у случайного посетителя этого офисного центра начинало рябить в глазах от табличек на дверях: «Запись на гуманитарку у Поклевкиной», «Бухгалтерия», «Личные консультации по грантам»…

Пробившись сквозь длиннющую очередь, начинавшуюся еще внизу, у охраны, можно было увидеть надпись на двери, в которую ежеминутно ломился народ: «Жилищные вопросы».

За дверью с «Жилищными вопросами» висел яркий плакат, изображавший гору, а по ее гребню ехал всадник в камуфляже и с автоматом за плечами. Ниже – пальмы и балкон, на балконе – молодой человек с модной стрижкой, смотрящий куда-то вдаль очень живыми глазами и держащий в руке стилус. Подпись: «Творческие ретриты от двух недель (короткий рассказ) до одного года (роман, трилогия). Крым, Кавказ, Алтай, Белоруссия, даже Санкт-Петербург (Эрмитаж!)». У этой двери тоже была очередь, но не такая большая, человек сто пятьдесят.

Далее, повинуясь прихотливым изгибам коридоров, шли: «Администрация Союза Писателей», «Касса № 2, 3, 4, 5», «Редколлегия», «Председатель Союза», «Комната отдыха», разные подсобки, и, наконец, тот самый зал с панорамными окнами, где начальство наслаждалось читкой сценария нового сериала.

Любой посетитель, если он, конечно, не был совсем уж дураком, попадая сюда, сразу понимал, как хорошо живется счастливчикам – членам Союза Писателей, и черная зависть начинала его грызть. И тут же он обращался к небу с горькими упреками за то, что оно не наградило его при рождении литературным талантом, без которого, естественно, нечего было и мечтать о членском билете Союза, ламинированном, с голограммой, – известном всей Москве пропуске в мир роскоши.

Кто скажет что-нибудь в защиту зависти? Это чувство низменное, но все же надо понять и посетителя. Ведь то, что он видел наверху, было не все и далеко не все. Весь первый этаж занимал ресторан, и какой ресторан! По праву он считался лучшим в городе. И не только потому, что располагался в двух больших залах с высокими потолками и современной росписью, не только потому, что на каждом столе стояла лампа с абажуром, создающая уют, не только потому, что туда не мог зайти кто попало с улицы, а еще и потому, что качеством продуктов этот ресторан превосходил любой другой в Москве, и цены при этом были вполне приемлемые.

Поэтому нет ничего удивительного в таком разговоре, который однажды услышал автор этих правдивых строк у шлагбаума перед входом:

– Где сегодня ужинаешь, Амвросий?

– Что за вопрос, конечно, здесь, дорогой Фока! Арчибальд Арчибальдович сказал, что сегодня будет судак конфи. Просто шедевр!

– Умеешь ты жить, Амвросий! – со вздохом ответил тощий, замученный Фока румяному гиганту, златовласому, круглолицему Амвросию-блогеру.

– Да никакого особого умения и нет, – возразил Амвросий, – обычное желание жить по-человечески. Ты хочешь сказать, Фока, что суши можно поесть и в "Ривьере"? Но в "Ривьере" сет роллов стоит тысячу двести, а тут – семьсот! И потом, в "Ривьере" рыба может быть вчерашняя, да и нет гарантии, что не нарвешься на какого-нибудь мажора, который решит, что ты не так на его девушку посмотрел. Нет, я категорически против "Ривьеры", – гремел на всю улицу Амвросий. – Не уговаривай меня, Фока!

– Я и не уговариваю, Амвросий, – пропищал Фока. – Дома можно пельменей сварить.

– Уволь, – отрезал Амвросий, – представляю себе твою жену, пытающуюся в кастрюльке на общей кухне в хрущевке соорудить роллы "Филадельфия"! Хи-хи-хи!.. Пока, Фока! – и, напевая, Амвросий направился к летней площадке кафе.

Эх-хо-хо… Да, было время!.. Помнят киевские старожилы знаменитый "Днипро"! Что эти ваши роллы! Дешевка это, милый Амвросий! А осетрина, осетрина в серебристой кастрюльке, кусками, переложенными раковыми шейками и свежей икрой? А яйца-кокотт с шампиньоновым пюре в чашечках? А перепела по-генуэзски? Да живая музыка, да вежливое обслуживание! А в июле, когда вся семья в Европе, а тебя срочные дела держат в городе, – на веранде, в тени винограда, в золотом пятне на чистейшей скатерти тарелочка гаспачо? Помните, Амвросий? Ну что же спрашивать! По губам вашим вижу, что помните. Что ваши роллы! А шипящий в горле "Боржоми"?! Но довольно, ты отвлекаешься, читатель! За мной!..

В половине одиннадцатого часа того вечера, когда Берлиоз погиб на Владимирской горке, в "Днипре" наверху была освещена только одна комната, и в ней томились двенадцать литераторов, собравшихся на совещание и ожидавших Михаила Александровича.

Сидящие на стульях, на столах и даже на двух подоконниках в кабинете правления ЛИТКОМа серьезно страдали от духоты. Ни одна свежая струя не проникала в открытые окна. Киев отдавал накопленный за день в асфальте жар, и ясно было, что ночь не принесет облегчения. Пахло жареной картошкой из кухни, и всем хотелось пить, все нервничали и сердились.

Беллетрист Бескудников – тихий, прилично одетый человек с внимательными и в то же время неуловимыми глазами – вынул телефон. Время приближалось к одиннадцати. Бескудников ткнул пальцем в экран, показал его соседу, поэту Двубратскому, сидящему на столе и от тоски болтающему ногами, обутыми в белые кроссовки.

– Однако, – проворчал Двубратский.

– Наверное, в пробке на Оболони застрял, – густым голосом отозвалась Настасья Лукинишна Непременова, киевская бизнесвумен, ставшая писательницей и сочиняющая остросюжетные детективы под псевдонимом "Наталья Север".

– Разрешите! – громко сказал автор популярных Telegram-скетчей Загривов. – Я бы сейчас тоже с удовольствием на балконе кофе пил, вместо того чтобы тут париться. Вроде на десять совещание назначено?

– А сейчас хорошо где-нибудь в Подмосковье, – поддела Штурман Жорж, зная, что дачные поселки – общее больное место. – Там уже, наверное, птицы поют. Мне всегда как-то лучше работается за городом, особенно весной.

– Третий год доначу, чтобы жену с её болячками в санаторий отправить, да что-то тишина, – ядовито сказал новеллист Поприхин.