Желтое предупреждение: сибиряк идёт на примирение

— Я своя баба, если уж говорить вашим языком. Кузьма Семёныч — только мой работодатель, и, судя по последним событиям, ненадолго, — последнее добавляю уже злясь не на шутку. — Какие у вас дела с Семёнычем, я понятия не имею, но у нас за последние два месяца нет ни одной задержки. А если у вас лично есть вопросы, то милости прошу к его шалашу, то есть в больницу. И покиньте помещение!

Я даже руку вскидываю в нужном направлении, а эти два мужика стоят и смотрят на меня так, будто я им только гимн на китайском пропела. Луп‑луп глазёнками, а действий никаких.

А потом происходит невероятное, точнее, ожидаемое, но всё же… Тот, что со шрамом, очень быстро покрывается красными пятнами — начиная с открытой шеи и заканчивая кончиками немного странных ушей. И уже даже руку заносит.

Я слышу, как за спиной резко хлопает дверь какого‑то кабинета, но не оборачиваюсь. Просто замираю на месте, теперь уже я как пришибленная. И судя по всему, скоро так и случится. Зашибут, блин!

— Ну что же ты, рыжая, так некрасиво выражаешься? — уже тише, но с улыбкой произносит тот, кто первый заговорил со мной, одновременно кладя свою руку на плечо тому, что со шрамом. — Видишь, серьёзные люди пришли. Могла бы и чай предложить, или кофе.

— Чая нет, а кофе не пью, — отвечаю на автомате, но всё равно не свожу взгляд с этого бычары, который стоит красный, как помидор.

— А ты знаешь, почему бабы становятся язвами, рыжая? — ещё один вопрос от первого мордоворота.

Вот только он мне совсем не нравится. Да и тон его ничего хорошего мне не обещает. Но когда вопящий об опасности мозг мог остановить мой рот?

— Вероятно, когда рядом у мужиков отпадают яйца, — и я не спрашиваю сейчас.

И снова наблюдаю шок на лицах этих типов. А вот сама всё больше уверяюсь в своих словах. У нас же здесь половина коллектива мужики. Где они сейчас? Где охрана, которая должна была проверить и не пускать сюда никого? Где все?

— Ты хоть понимаешь, курица, на кого рот открываешь? — а это уже спрашивает тот, что со шрамом.

— Вам пора! — твёрдо произношу я. — Если у вас есть какие‑то документы, по которым я могу отследить ваш товар, то оставляйте и уходите. Как только Кузьма Семёныч выйдет из больницы, он сразу же с вами свяжется.

— Кузька из больницы выйдет теперь не скоро, — по‑идиотски хохотнул мужик со шрамом. — Так что готовь все свои дырки. У тебя трое суток. Товар наш не приедет — будешь отрабатывать сама.

И они оба разворачиваются и уходят. Молча. Больше никто ничего не говорит. А я стою и пытаюсь сообразить, чего мне хочется больше: поехать и добить нашего шефа или бежать писать заявление на расчёт, пока меня не сделали ответственной за всё, что происходит в этом цирке?

Глава 6

***

— Сынок, ну как так можно? — мама смотрит вперёд на дорогу, пока я везу её на приём в поликлинику, и обиженно поджимает губы. — Вот для чего тебе такая большая машина? Кого ты в ней возить будешь?

— Тебя везу, мам, — спокойно отвечаю я и сворачиваю на светофоре.

— А я с тобой жить не собираюсь! — фыркает мама и отворачивается в другую сторону. — Я внуков хочу. Хочу малышей, которые будут приходить ко мне в гости и есть пироги. А ты…

Как‑то я отвык от таких разговоров с мамой. И самое паршивое, что в данной ситуации я не могу отключиться и сослаться на занятость. Приходится слушать и кивать. Мама — это женщина, которой я благодарен за многое. И в первую очередь за жизнь. Но сейчас…

— Мам, а если бы я привёз какую‑то непонятную особь, которая начала бы выносить мозг не только мне, но и тебе? Что бы тогда ты делала? — спрашиваю я, а память услужливо подкидывает момент, как мужики, с которыми я работал столько лет, выли от своих современных правильных жён.

— А зачем мне твоя жена? Мне внуки нужны, Глеб! — строго замечает мама.

— Я не нашёл ту, с кем готов прожить всю жизнь, — отвечаю маме ровно и мысленно радуюсь тому, что мы заезжаем на парковку.

Вот на работе всё намного проще. Ты знаешь, кого послать, кому не отвечать, а кого припугнуть. Здесь же… Вероятно, единственное место, где не работает ничего из того, что я перечислил.

— Давай я тебя провожу на приём, — глушу двигатель и разворачиваюсь к маме.

А натыкаюсь на её грустный взгляд. И я даже понимаю, в чём причина. Мама слишком долго одна. И не знает, куда девать свою любовь. Когда я объявил ей неделю назад, что приезжаю, она наготовила на роту солдат. А сейчас, спустя несколько дней, эйфория отошла, и теперь мама хочет того, что я ей не могу дать.

— Глеб, сынок, я же не молодею, — вздыхает она так грустно, будто собралась умирать. И этот приём я тоже знаю. — Мы не можем знать, что с нами будет завтра. А если я не проснусь? И знаешь, даже если тебе всё равно, то я очень хочу увидеть твоё продолжение.

Набираю в грудь побольше воздуха и тут боковым зрением замечаю, как из центрального входа вылетает рыжий вихрь. В руках — то ли апельсин, то ли мандарин. Но по тому, как капает сок из него, понимаю, что Лисичка не просто спешит. Она явно кого‑то хочет убить.

И что она делала в больнице? Какого чёрта, спрашивается, она забыла здесь? Да ещё в таком состоянии!

Я даже на мгновение забываю о том, что происходит вокруг: о маминой философии и мироздании. Мозг вопит, чтобы я встал и пошёл за ней, но вот профессиональная часть сидит ровно и следит за тем, куда это чудо идёт.

— …И я надеюсь, ты меня поймёшь, когда у самого будут дети. А провожать не нужно. Я сама дойду, — последнее добавляет мама и выходит из машины.

Я же тоже выхожу следом и, сказав маме, что прогуляюсь пешком по родному городу, пока она будет на приёме, и чтобы она позвонила, как закончит, иду в сторону, где только что за домом скрылась Лисичка.

Что там вчера сказал Царёв? Она работает в Кузькиной фирме. И да, я её пробил сразу же. Напрягает она меня, да и сам Кузя ещё тот чёрт, который слишком хитрожоп и скользкий. Не люблю таких мужиков. Хотя за свою жизнь видел и похуже. Но мне совершенно точно не нравится, что Лисичка работает с ним!

Что там мама хочет? Внуков? Ну так я уже нашёл ту, которая родит самых лучших и красивых детей. И даже если она ещё не согласна со мной, я найду способ уговорить Лизу.

Лиза. Мысленно перекатываю её имя, и молния бьёт по нервным окончаниям. Я столько лет запрещал себе думать о ней, вспоминать. Хотя поначалу следил и знаю всё, что с ней происходило. В какой‑то момент понял, что превращаюсь в того самого маньяка, который не может отпустить прошлое.

Я сам ушёл. Так было нужно и безопасно для всех. Но сейчас, когда вместо того, чтобы самому работать на дядю, все хотят работать на меня, я понимаю, что когда‑то потерял то, что и заставляло меня идти каждый день вперёд.

— Коршун, ты же мог жениться на любой. Мог уже несколько раз стать отцом. Да ты в таких кругах крутился, что многим даже и не снилось. Но ты снова вернулся сюда. В нашу глушь. И снова ищешь внимания той, которую бросил без объяснения, — слова Царёва слишком ярко всплывают в голове. И каждое из них бьёт по нервам.

Но он тот, кому я и объяснять ничего не должен. Он знает всю мою тёмную сторону от начала и до конца. Царёв как раз и стал тем, кто спас меня, заставив уехать.

Выхожу на широкую улицу и замечаю, как Лиза входит в небольшое кафе. Осматриваюсь вокруг и замечаю небольшой цветочный магазин. Вхожу в него, и первое, что вижу, — шикарную корзину с жёлтыми тюльпанами и мимозой.

Жёлтые… шикарные… Не знаю почему, но только в этих цветах я видел всегда Лисичку. Она как солнце была для меня. Только вот я не мог контролировать всё, что горело во мне от каждого её взгляда. И эта опасная зависимость стала причиной многого, что и произошло дальше.

Подхожу к кафе и сразу же замечаю её в окне. Я даже не могу представить, как выгляжу сейчас со стороны, кого напоминаю. Бородатый мужик, который стоит у окна кафе и пускает слюни на посетительницу.

Лисичке приносят какой‑то тортик с белым кремом и чашку кофе. Она берёт ложечку и, отломив маленький кусочек, кладёт в рот, прикрывая глаза. А я готов кончить от её вида. Чёрт, старею! И всему виной эта женщина, которая так и не исчезла из моей головы. Так что, раз ты, Лисичка, клеймом запечатлена у меня в сердце, быть тебе матерью наших детей.

Толкаю дверь кафе и быстрым шагом иду к её столику. Но стоит мне присесть рядом, как в меня впиваются два омута глаз Лисички.

— Коршунов, ты портишь мне аппетит, — Лиза сидит за столиком в кафе, вся такая яркая, воздушная и… моя! А её запах — это отдельное наслаждение.

Что я там говорил Царёву о воздухе? Надышался? Вот да! Это сейчас и ко мне относится. А может, я вспомнил, что в нашем мире есть ещё не только игра на публику, а и что‑то настоящее.

— Ну что ты, Лисичка моя, — скалюсь и ставлю на стол корзину с цветами. — Я пришёл предложить свои услуги.

Лиза испепеляет меня взглядом, а в её тоненьких пальчиках дрожит ложка, которой она очень красиво ела десерт. Впрочем, всё идёт, как нужно.

— Я знаю все твои способности, Глеб. Ни одна не интересует, — гордо отбривает меня эта лисица, от чего я чувствую, как жар пробивает всё, что ниже пояса.

— Зря. Тебе нужно снять напряжение. Слишком нервная Лисичка. А кто, как не я, может тебе в этом помочь? — и специально провожу языком по губам. — А то бедный апельсин пострадал уже. Неизвестно, кто будет следующим.

— Ты за мной следишь? — шипит Лиза, сощуриваясь.

— Нет, — улыбаюсь ей и чуть склоняюсь вперёд, чтобы вдохнуть её запах. — Я просто хочу, чтобы ты приняла мой подарок, Лисичка.

И я знаю, что эта Лисичка точно понимает, что с ней может быть: её ножки быстро прижимаются друг к другу, а щёчки заливает предательский румянец!

Глава 7

***

Почему я до сих пор работаю с Кузьмой Семёнычем? Да потому что он, по крайней мере, казался мне вполне адекватным человеком. А что по итогу?

— Лизонька, ты что хочешь от меня сейчас услышать? — он смотрит на меня так, будто я и правда его жена, которая не понимает элементарно: ну не встаёт у него!

Семёныч сидит на больничной койке, и вместо ожидаемого сломанного носа и болезненной спины у него теперь ещё и рука в гипсе.

— Я хочу понять, уважаемый Кузьма Семёныч, каким боком я стала вашей женщиной и что это за два представителя тёмной стороны нашего любимого города были сегодня у нас в фирме, предъявляя мне претензии и угрожая? — задаю вопрос уже по‑другому.

Здоровьем я поинтересовалась. Даже мандаринов принесла. Стояла, выбирала их в овощной лавке и примеряла каждый в руке. Желание устроить игру в выбивного прямо полыхает в груди.

— Лиза, а что ты хотела? — ещё один вопрос от Семёныча, вот только его тон мне совершенно не нравится сейчас. — Ты сколько лет работаешь у меня? Я тебя хоть раз обидел? Даже зарплату платил больше, чем другим.

— На тысячу рублей? — в полном остолбенении уточняю я. А вот то, как фыркает сейчас Семёныч, мне совершенно не нравится.

Какое‑то неприятное чувство поднимается в груди!

— Зато вся твоя зарплата проходила по белому. И радуйся, что я за тебя платил все отчисления, — выдаёт Семёныч и поднимается с койки, поправляя домашние штаны с оттопыренными коленками, которые сползли с живота. — И ты должна быть мне благодарна, Лиза. А ты ещё и нос свой воротишь! Так что теперь, пока меня не выпишут, будешь отрабатывать мою щедрость.

Нужно было брать грейпфруты, а не мандарины. Жаль только, что хорошая мысль приходит опосля.

— И да, ну что за воспитание, — тяжело вздыхает Семёныч и подходит ко мне почти вплотную. Немного расставляет ноги, вероятно, чтобы снова не потерять равновесие. Склоняется ко мне и проводит влажными, потными пальцами по щеке, пытаясь заправить прядь за ухо.

— Я ждал тебя с бульончиком. И почему ты не интересуешься, как я себя чувствую? Я здесь оказался по тво… — завыл Семёныч, так и не договорив, а голова начала опускаться всё ниже и ниже.

Оказывается, это такое удовольствие видеть, как в глазах недальновидного сорокалетнего подростка растекается осознание, что папой ему больше не быть.

— Слушай сюда, Семёныч, — теперь уже я начинаю медленно склоняться над его головой, чтобы не терять ту связь во взгляде, которая сейчас так и искрит напряжением Семёныча. — Я с тобой работала и получала свою зарплату за то, что работала за пятерых. Даже когда я выходила и разбиралась с твоими водителями, которые косячили при каждой перевозке, ты мне всё так же доплачивал только тысячу.

— Су‑у‑у‑ука‑а‑а! — шипит он и брызжет слюной во все стороны, опускаясь на колени передо мной.

И та самая милая и ласковая девочка, что живёт внутри меня, уже бьётся в истерике, понимая, что может ждать меня в ближайшее время. Особенно если учесть, что гнильца в Семёныче была всегда. Просто когда она не касалась меня, я старалась не замечать этого.

— Семёныч, ты же прекрасно понимал, куда лезешь. Так что не нужно называть моё истинное имя, я не стану твоей слугой после этого, — хмыкаю я, вспоминая один старый сериал, где ведьмы выпытывали у демонов их имена, чтобы приказывать им.

— Да кому ты н‑н‑нужна? — заикаясь от боли, снова спрашивает Семёныч. — Я с тобой та‑а‑кое могу с‑сделать…

— Не возбуждает, — тяжело вздыхаю и встаю со стула, на котором всё это время сидела. — Мне здесь уже предложили готовить все свои дырки.

Замечаю слёзинки на щеках у Семёныча и… нет, мне не жаль его. Вот, кстати, один из плюсов моего прекрасного возраста: я совершенно перестала жалеть тех, кто по природе должен быть сильнее и защищать, а не прятаться за юбками.

— Я увольняюсь, Кузьма Семёныч, — говорю и беру одну мандаринку из пакета. — И предлагаю тебе самому готовить свои дырки.

— Ты думаешь, просто так сможешь уйти? — хрипит он севшим голосом и, смотрю, даже пытается подняться на ноги.

Вероятно, часто получал по яйцам, если так быстро смог прийти в себя. Но это не утешает сейчас.

— Товар пропал, — скалится Семёныч. — И с братками придётся рассчитываться. Так что нужно было соглашаться на меня, Лисицына.

— А ты стриптизёр недоделанный! — рычу я и, сжав мандарин со всей силы, бросаю в Семёныча.

Глава 8

Это что за издевательство такое? Почему так сложно становится быть независимой, красивой и самодостаточной женщиной без всех этих незатейливых приключений?

Злость кипит в груди с такой силой, что даже любимый тортик не в силах поднять мне настроение. Хотя вру. На несколько секунд мне стало вкусно и приятно от того, как нежный крем растаял на языке.

Но сейчас я смотрю на довольную рожу Коршунова, на корзину чёртовых жёлтых цветов и… пытаюсь убедить себя, что кто‑то вырастает и становится умным, а к кому‑то приходит только возраст — без ума.

— Глеб, ты кто вообще? — задаю логичный вопрос, но не для себя, а для спасения жизни утопающего. В данном случае — это Коршунов.

Но, судя по тому, как у него растягиваются губы в довольной улыбке и сколько шалости в его глазах, понимаю, что не доходит мужику, что не нужно было вообще со мной разговаривать.

Я ещё после ночных снов не остыла, а тут он… Со своим подарком, зараза! И даже если тело моё, как верная собачонка, чувствует запах Коршуна и готово на спинку упасть, то память, как противная старуха, быстро подсовывает мне моменты жизни, когда я рыдала ночами, слушала упрёки мамы, что сама виновата, и то, как ломала себя, учась жить без него.

— Лисичка, что ты хочешь услышать? Скажи, и я тебе отвечу, — неожиданно отвечает Глеб и всё так же не отводит взгляд.

Смотрит так, будто и не было всех этих лет, а он вышел… Ну куда там обычно выходят мужья? Вот только Глеб мне не был мужем.

— Глеб, я устала, — выдыхаю я и сдуваюсь, как шарик. — И ты мне правда портишь аппетит. Цветы можешь оставить — я их добавлю к гербарию дома, а сам бери свою прекрасную задницу и уноси её отсюда.

Почему‑то именно в этот момент я осознала, что моя злость, угрозы, предупреждения не сработают на этого бронированного мужчину.

— Эй, Лисичка, — Глеб так тихо, с лёгкой хрипотцой позвал меня и склонился почти к самому лицу, аккуратно поддел подбородок и приподнял лицо, заглядывая в глаза, что я затаила дыхание в ожидании чего‑то… родного.

Я жду, что он сейчас что‑то скажет, что начнёт снова паясничать или кидать свои излюбленные пошлые шуточки, но Коршунов молчит. Только его молчание намного громче сейчас, чем любые слова. Его глаза затягивают, и я тону. Сама тону. Никто меня не тащит в этот омут, где черти стали только матёрее с возрастом.

А его шаловливый палец, который, еле касаясь моей щеки, поглаживает и запускает волны дрожи по всему телу, вообще запрещённый приём! Особенно сейчас, когда я и так на пределе: злая, растерянная, шокированная новыми открытиями и полностью разочарована в людях.

С одной стороны, хочется оттолкнуть этого упёртого барана и от души врезать. И я даже представляю эту картину мысленно, наслаждаясь тем, как краснеет уже его другая сторона. Но…

— Давай, перед тем как ты всё же врежешь мне снова, — хмыкает Глеб, снова превращаясь из серьёзного бородатого мужика в шаловливого — всё так же бородатого, только подростка, — послушаешь, что я тебе скажу. Ну или для начала просто спрошу. И ты клятвенно обещаешь сказать мне правду и ничего кроме правды.

— Коршунов, ты не судья и не батюшка, чтобы я перед тобой исповедалась, — фыркаю и уже хочу оттолкнуть его, но Глеб накрывает мои руки, не давая отодвинуться от него.

— Лисичка, скажу тебе по секрету: я хуже, чем все вышеперечисленные, — и вот вроде он улыбается сейчас, и снова мелькает его шаловливый язык между зубов, но глаза становятся предельно серьёзными, да так, что у меня холодок пробегает по спине.

— Не называй меня так, Глеб, — шепчу ему хоть что‑то, потому что мозг прямо вопит сейчас об опасности.

Интуиция вообще бьётся в истерике, быстро подкидывая мне логические заключения, в которых не хватает информации лет так за десять! И самое паршивое, что когда напротив меня стояла парочка братков и тыкала мне в уши своими пальцами‑сардельками, я так не боялась, как сейчас.

— Предлагаю тебе сделку, Лисичка. Три дня дай мне, — совершенно спокойно продолжает он, полностью игнорируя мою просьбу. — И если я не решу твои проблемы за эти дни, то ты можешь не идти со мной на свидание.

И он берёт мою ложечку, отламывает кусочек десерта и подносит к моему рту. Может, ткнуть ему в глаз, чтобы он не смотрел на меня так? Но я же взрослая девочка и в общественном месте, так что разговариваем ртом, Лиза!

— Ну, во‑первых, кто тебе сказал, что мне нужна помощь и что я пойду с тобой куда‑то? — стараясь говорить чётко, но сама уже слышу, что злость, которая так и не успела улечься, снова поднимается. — И во‑вторых: как же вы задолбали с этими тремя днями!

Отбиваю руку Коршунова, которая так и застыла с ложечкой у рта, но этот непробиваемый пернатый птиц перехватывает мою руку второй, дёргает на себя и закрывает мне рот горячим, жадным поцелуем.

Глава 9

***

Жизнь до того странная штука, что когда ты соглашаешься уже плыть по её течению, она резко меняет своё направление. После того как моя жизнь уже несколько раз делала переворот на сто восемьдесят градусов, я с упрямством педанта расставлял всё снова по своим местам. Но то, что происходит сейчас со мной, отдельный вид наслаждения.

И вот я смотрю на файлы, которые скинули мне мои спецы, и тихо обалдеваю. Хотя этот выбор я сделал осознанно. Возможно, даже из‑за белой зависти к другу. Я смотрел на Царёва, который ради своей женщины выбрался из нашей глуши, чтобы разобраться с проблемами. Вот только я не ожидал, что на моей малой родине развернутся такие страсти с нежной, горячей и такой желанной Лисичкой!

А вкус её губ до сих пор гуляет на губах сладкими нотками. И её тихий стон отдаётся эхом в голове. Наверное, слишком часто я по ней получал, раз уже слышу голоса. Вот только этот голосок я готов слышать каждый день, и не только со стонами.

Но сначала решаем вопрос с баранами! Беру телефон и набираю Царёва.

— Чего тебе? — вместо приветствия слышу вопрос от друга. Дышит тяжело, будто бежал или…

— А чем ты занят? — спрашиваю с издёвкой я.

— Трахаюсь, чёрт возьми! — пыхтит Царёв, а следом идёт ещё один набор народного языка.

— Помочь? — задаю логичный вопрос, но уже поднимаюсь с кресла и беру ключи от машины.

— На лесопилку приезжай, — отвечает Царёв и отключается.

Через полчаса торможу у огромного крытого ангара, где пахнет свежей древесиной, смолой и тяжёлой работой. Когда‑то это место стало спасением для меня лично. Именно здесь мы с Царёвыми учились быть мужиками.

Только благодаря отцу Царёвых, да и дружбе с Михой, я не скатился туда, где сегодня обитают многие из нашего класса. А некоторые уже и не живут вовсе.

Из ангара доносится отборный мат, приглашая в гости на кружку работы до седьмого пота. Прохожу внутрь и смотрю на взмыленных Царёвых. Володька, старший брат Михи, и, собственно, сам Мишка нависли над мотором дисковой пилорамы, в одних футболках, чумазые. Ну, в общем, ничего не изменилось!

— Помощь нужна? — громко кричу я, не останавливаясь.

Царёвы оба поднимают голову на меня и одновременно улыбаются, вытирая руки о рабочие штаны.

— Да ты глянь, кто пожаловал! Коршун! — довольно присвистывает Володька и первый протягивает мне руку. — Птиц, ты заблудился?

— Не, — отвечает за меня Миха. — Он теперь с нами жить будет. Малая родина зовёт, — и тоже протягивает мне руку.

— Нет! Я не согласен! Пусть едет в свой город. Что это он будет здесь делать? Неженатый. Детей нет! Девок наших соблазнять? — и столько возмущения в голосе Володьки, что мы с Михой не выдерживаем и ржём во всю.

— Да ладно, — хохочу я и стягиваю куртку. — Я только немного подразнюсь, и всё. Мне чужого не надо.

Миха прыскает ещё громче, а Володька не унимается:

— Миха, я бы его в гости не приглашал! Танюшка у тебя дама характерная, так что…

— Я тебе сейчас мотор на ногу уроню, братец! — резко становится серьёзным Миха. — И тогда посмотрим, кто из наших жён серьёзнее.

— Ну ты посмотри на этого качка! Как с ним работать можно? И вообще, у нас зарплата маленькая! — быстро добавляет Володька.

— Брешет, — ржёт Миха снова.

— Да знаю я, — поддерживаю друга. — И, Володь, я тебя, как старшего брата, хочу заверить: мне ваши жёны не нужны. Я свою хочу.

— Лисичка! — присвистывают оба.

И если Миха смотрит на меня с пониманием и поддержкой, то Володька отрицательно качает головой. Они оба знают мою историю. Оба помнят, что было, когда я поплатился горячей башкой за свои поступки!

— А ты уверен, что выживешь? Ты её обидел, Коршун. Сам слинял. А девочка она видная…

— Я сейчас Настеньке позвоню и расскажу, что ты здесь на других заглядываешься, — перебиваю Володьку, и снова ангар наполняет дикий хохот Михи, потому что выражение лица Володьки можно сравнить с шоком и диким испугом одновременно.

Присаживаюсь возле ящика с инструментами и осматриваю начинку. Замечаю разводной ключ и, взяв его в руку, довольно скалюсь, взвешивая.

— Так за чем приехал, Глеб? — Миха присаживается рядом и внимательно смотрит на меня.

— Да мне здесь птички мои нашептали много интересной информации по фирме Кузьки Трутнева. И мне бы понять, насколько глубоко мне ещё копать нужно, чтобы всё дерьмо всплыло. Или, может, вы мне поможете? — поднимаю взгляд по очереди на Миху и Володьку.

— Я так понимаю, сплетни правдивые пришли? — первым хмурится Володька.

Мы с Михой вопросительно уставились на него. Хотя что‑то мне подсказывает, что следующая информация ой как не понравится мне!

— Недавно же у Лисички было день рождения. И Кузька решил её закадрить окончательно. Устроил ей стриптиз, но попал в больничку. Вот только после этого он всем растрезвонил, что она его баба и теперь все проблемы должны решаться через неё. А проблемы явно есть, так как в больничку он попал со спиной, а потом, чисто случайно, на следующий день у него оказалась сломана рука, — и всё это Володька выдаёт, хмурясь и потирая подбородок.

— Вот же чёрт! — не договариваю я. Хотя теперь могу объяснить себе вчерашнее состояние Лисички. — И значит, с Кирсановскими братками он работает.

— Зачем спрашивать, когда и сам уже знаешь, — хмыкает Миха и достаёт монтировку из ящика. — Нужно мотор сегодня починить. Что‑то мне подсказывает, что завтра он нам пригодится.

Довольно скалюсь на слова друга и закатываю рукава на кофте. Чинить, так чинить. Сначала мотор починим, потом братков, а потом и Лисичку пойду завоёвывать. Что мне стоит дом построить!

Глава 10

***

Голова тяжёлая, так как весь прошедший день и полночи пришлось перебирать все договоры, акты и маршрутные листы, которые смогла найти за прошедший год, чтобы понять, чего же от меня будут хотеть. Но так ничего и не нашла. Это просто какое‑то издевательство над моей рыжей головой, которая начинает закипать.