Шёпот Чернил

Всё стихло.

Но тишина осталась.

Она наполнила комнату до краёв, как вода, просачивающаяся через щели. Она была не просто отсутствием звука — она была присутствием. Тяжёлая, холодная, живая. Уши заложило, как при перепаде давления. Голова закружилась.

Я подошёл к балконной двери. Пальцы сжали холодную ручку, я дёрнул — защёлка поддалась с неохотным щелчком. Свежий воздух не ворвался в помещение — он вполз, робкий, как бездомный пёс, не знающий, пустят ли его.

Балкон выходил во двор. Обычно — в этот час — здесь всегда было слышно дворовых детей, шум машин с проспекта, лай собак, гул соседских телевизоров. Обычный звуковой фон города, к которому ухо привыкает настолько, что перестаёт его замечать.

Сегодня не было ничего.

Ни детских голосов. Ни сигналов машин. Ни ветра. Ни птиц. Ни лифта в соседнем подъезде. Ни льющейся из крана воды. Ни звука шагов по асфальту. Никакого звука вообще. Даже гудения трансформаторной будки за домом — и то пропало. Город выключили, как звук на телевизоре.

Я посмотрел вниз. Двор был пуст. Пусты не только люди — пусты были даже деревья. Листья на них не шевелились. Ветки застыли в неестественных, неподвижных позах, словно кто-то нарисовал их краской на картоне и забыл пошевелить. Мир замер. Застыл, как кадр, поставленный на паузу, но без возможности нажать «воспроизведение».

Облокотился на перила. Пальцы вцепились в холодный металл. Кожа ощутила шероховатость ржавчины, но не почувствовала температуры. Тактильные ощущения притупились, как будто нервные окончания забиты песком. Поднял взгляд к небу. Облака стояли неподвижно, как ватные шарики, приклеенные к серому картону. Солнца не было — был свет, но не было источника. Свет просачивался отовсюду и ниоткуда, плоский, безнадёжный, как в операционной без окон.

Лицо раскрыло рот — и из этой черноты хлынула не тишина. Хлынул звук.

Не гул, не шум. Звук, который невозможно описать словами — как будто кто-то одновременно закричал и запел, засмеялся и заплакал, и всё это на одной частоте, на одной ноте, которая пробивала барабанные перепонки и оседала в костях.

Я отшатнулся. Стул опрокинулся. Я упал на пол, вжимая ладони в уши, но звук не исчезал — он шёл изнутри, из черепа, из позвоночника. Я закрыл глаза — и увидел числа. Те же, что были на экране. 13.33.33.33. Они пульсировали, как сердцебиение. Моё сердцебиение.

Я перестал слышать собственный пульс — потому что числа бились в том же ритме. Я был не жив и не мёртв. Я был — дробью.

Очнулся я не от света, не от тишины. Очнулся от того, что кто-то коснулся моего плеча. Того же самого, где коснулись вчера.

Я резко обернулся. В комнате никого не было.

Но окно было открыто. Я не открывал его. Я закрыл вчера вечером — точно помню, как провернул ручку до щелчка. Сейчас оно зияло чернотой, и в этой черноте не было ни ветра, ни улицы, ни фонарей. Только пустота. Абсолютная. Глухая.

Я подошёл к окну. Выглянул.

Внизу не было асфальта. Не было машин, не было деревьев, не было домов. Только белая, бесконечная плоскость, покрытая рябью, как поверхность воды, в которой отражается небо — но неба не было. Это была поверхность бумаги. Чистого листа. Не было города. Не было мира. Только я, окно и белая пустота.

Я отшатнулся. Захлопнул окно. Ручка не щёлкнула — она осталась висеть, как переломанная кость.

В комнате снова стало темно. Часы показывали 13:33. Экран был выключен. Но из динамиков — не из колонок, а из самого монитора, из его пластика и проводов — доносился шёпот.

«Всё ещё.»

Я сел на пол. Смотрел на выключенный монитор, на своё отражение в чёрном стекле. Отражение моргнуло. Я не моргал.

И в этот момент я понял: я не в своей квартире. Я в рисунке. И кто-то — или что-то — держит кисть.

Голос повторил:

«Всё ещё здесь.»

И экран зажёгся сам. На нём было лицо — моё. Без зрачков. С открытым ртом, из которого стекали чернила. Они капали на пол. Я поднял руку — на ладони была чёрная, густая жидкость.

И я не знал, когда перестал быть собой.