Мир Виттерба

Глава 3. Функция

Мила стояла за колонной, вцепившись пальцами в холодный камень. Прошло пять минут. Десять. Ничего не менялось.

Робот был статуей. Он застыл перед синей трещиной — той самой, через которую, как Мила надеялась, лежал путь домой, — и, казалось, медитировал на искажения пространства. Он просто стоял и пялился. Бесконечно. Бездумно.

— Ну сколько можно? — прошептала Мила, переминаясь с ноги на ногу. Песок набился в тапочки и неприятно колол ступни.

Ситуация была патовой. Робот не проявлял агрессии, но и уходить не собирался. Он блокировал выход. С другой стороны, он не сделал ни одного движения, которое можно было бы трактовать как угрозу. Он даже на тех жутких альбиносов реагировал с минимальным интересом. Может, он просто декорация? Сломанный NPC, у которого скрипт завис?

Никаких предпосылок, что он зло.

Никаких предпосылок, что он добро.

Классическая дилемма кота Шрёдингера, только вместо кота — двухметровый конструкт, а вместо коробки — целая площадь в мертвом городе.

— Была не была, — выдохнула Мила. Сказала — делай. Она ненавидела нерешительность так же сильно, как опоздания.

Она вышла из-за колонны, поправила очки, одернула свой гигантский свитер, создавая иллюзию брони, и двинулась вперед.

Каждый шаг давался с усилием, словно воздух густел по мере приближения к центру площади. Звук её шагов был единственным, что нарушало вековую тишину.

Мила подошла к порталу. Робот стоял в паре метров, сбоку.

Теперь она могла рассмотреть его в деталях. Это было красиво и пугающе одновременно. Он не был сделан из металла в привычном понимании. Его тело напоминало высохшее дерево, окаменевшую лозу или старую керамику, покрытую сеткой мелких трещин, сквозь которые сочился тусклый золотой свет. Текстура была сложной, органической: переплетенные волокна, узлы, наросты, имитирующие мускулатуру, но лишенные плоти.

Его голова была овальной, без носа и рта, только гладкая маска, испещренная теми же трещинами. Глаза — две глубокие впадины, в которых тлели угольки древнего огня. Вся его фигура была вытянутой, элегантной, как эльфийский доспех, забытый в лесу на тысячу лет и ставший частью природы.

Он не шевелился. Не реагировал на её присутствие.

Мила обошла его по кругу, держа дистанцию вытянутой руки. Он был абсолютно статичен. Словно выключен.

— Привет? — тихо спросила она.

Тишина.

Она вернулась к порталу. Синяя трещина гудела, вибрировала, манила. Она чувствовала, как оттуда тянет чем-то родным — запахом её квартиры, шумом кулеров ноутбука. Это был выход. Точно.

Мила глубоко вдохнула, собираясь с духом. Она подняла руку. Пальцы дрожали. Ей нужно было только коснуться этой синевы, провалиться в неё и проснуться в своем кресле.

Её рука была в сантиметре от пульсирующей грани.

В этот момент голова робота повернулась. Медленно. С тошнотворным звуком трущихся камней.

Его пустые глазницы уставились прямо на неё. В них не было злобы, не было ярости. Только бесконечная, древняя усталость.

Губ у него не было, но голос прозвучал. Он родился не в воздухе, а прямо у неё в голове — сухой, шуршащий, как осенняя листва, гонимая ветром по асфальту.

— Не нужно. Пожалуйста.

Это было настолько неожиданно, настолько человечно и жалобно, что нервная система Милы дала сбой.

Она дернулась, как от удара током, отпрыгнула назад, запуталась в собственных ногах и с глухим шлепком приземлилась на пятую точку прямо на жесткую брусчатку.

— А! — вырвалось у неё.

Сердце колотилось где-то в горле. Она сидела на камнях, таращась на существо снизу вверх, готовая в любой момент вскочить и бежать, но ноги стали ватными. Он говорил. Он просил. Он был живым.

— Не пугайтесь, — снова прозвучал голос, всё такой же сухой, но теперь в нем проступили новые ноты. Томный, низкий, вибрирующий, как контрабас в пустом зале. Он был грубым, словно голос самой земли, но ласковым, успокаивающим, как колыбельная для урагана. — Просто не трогайте разлом.

Мила моргнула, пытаясь совместить этот баритон с треснувшей керамической маской существа.

— П-почему? — выдавила она, чувствуя себя глупо на холодном камне.

Робот чуть наклонил голову, словно птица, изучающая странного жука.

— Разлом трогать опасно, — произнес он с легким оттенком недоумения. — Вам прямо объяснить почему? Я думал, это крайне понятно уже каждому в этом мире. Это базовая аксиома выживания.

Мила нахмурилась. Страх начал уступать место раздражению и любопытству. Она уперлась ладонями в брусчатку и рывком поднялась на ноги, отряхивая юбку от невидимой пыли. Жест вышел немного дерганым, но решительным.

— Я новенькая, — сказала она, поправляя очки. — Так что да, можете объяснить. Вообще-то я думала, что так попаду домой.

В глазницах робота золотой свет чуть померк, а потом вспыхнул снова, как будто он моргнул.

— А, так вы не отсюда? — в его голосе проскользнуло искреннее удивление, смешанное с сочувствием. — Нет. Домой через разлом вы не попадете. Это я могу утверждать вам точно.

Он сделал паузу, повернувшись обратно к синей трещине, словно проверяя, не расширилась ли она.

— Это пересекающая реальность, — продолжил он, и тон его стал лекторским, но уставшим. — Она нестабильна. Она опасна. Моя работа — решить эту проблему. Закрыть разлом, разделив её на две составляющие. Человеческую магию — отравленную, хаотичную. И природную магию — святую, чистую.

Он вдруг замолчал, и его плечи — или то, что их имитировало — поникли. Звук трущихся камней стал тише.

— Извините, я устал объяснять, — выдохнул он. — Это долгая история, а у меня мало времени.

Мила посмотрела на него другими глазами. Перед ней был не бездушный механизм, а кто-то очень уставший. Кто-то, кто делает одну и ту же работу вечность.

— Ничего, — мягко сказала она. — Я понимаю. Так что, вы будете сейчас решать проблему с разломом?

— Буду.

— Могу я посмотреть?

Робот снова повернулся к ней. На секунду ей показалось, что он улыбнулся бы, если бы у него был рот.

— Можете. Отойдите за меня. За мной безопасно.

Мила послушно встала за спиной гиганта. Его тень накрывала её полностью, создавая островок прохлады на залитой солнцем площади. Она ждала.

Прошла минута. Тишина становилась плотной.

Две. Ветер шевельнул край её свитера.

Три. Робот стоял неподвижно, как скала.

Четыре. Мила начала переминаться с ноги на ногу.

Пять. Она посмотрела на свои руки, потом на спину существа. Текстура его «кожи» была завораживающей — словно карта пересохших рек.

Семь.

Часов не было, время здесь текло иначе — вязко, как мед, — но внутренний таймер Милы, привыкший к дедлайнам, начал отбивать тревогу.

— Вы говорили, что времени нет, — не выдержала она, выглядывая из-за его широкого плеча. — Почему вы ничего не делаете?

Робот вздрогнул. Его голова дернулась, золотой свет в глазницах вспыхнул ярче, словно система вышла из спящего режима.

— Ах, да, — прошептал он, и в голосе слышалась искренняя растерянность. — Извините. Задумался. Воспоминания они иногда приходят не вовремя.

Он выпрямился, и в этом движении было столько скрытой мощи, что воздух вокруг него задрожал.

Робот поднял руки. Его пальцы — длинные, суставчатые, похожие на ветви старого дуба — раскрылись веером. Он плавно, почти нежно, поднес их к краям синей трещины.

Он не коснулся самого света. Он схватил пространство вокруг разлома.

Мила увидела, как воздух прогнулся под его пальцами, словно натянутая ткань. Робот сжал невидимые края реальности. Его движения были медленными, гипнотическими, лишенными резкости. Так хирург разводит края раны. Так ювелир разъединяет сцепившиеся звенья тончайшей цепи.

Он начал тянуть.

Разлом зашипел. Звук был похож на треск разрываемого шелка, усиленный в тысячи раз. Синяя материя внутри трещины задрожала, пошла волнами, сопротивляясь.

Робот усилил натяжение. Его корпус напрягся, золотые трещины на теле налились светом, гудение стало низкочастотным, вибрирующим в зубах Милы.

И вдруг единый разлом начал расслаиваться.

Это было похоже на то, как масло отделяется от воды. Из хаотичного, мутного синего месива начали вытягиваться две чистые субстанции.

В правой руке робота, которую он отвел в сторону и вверх, запульсировала грязно-фиолетовая, почти черная нить. Она была липкой, тяжелой, от неё веяло болезнью и распадом. Это была «человеческая» магия — отравленная, искаженная. Робот держал её с видимым отвращением, но твердо. Когда он полностью вытянул эту жилу из разлома, он просто разжал пальцы.

Черная субстанция повисла в воздухе, корчась, как умирающая змея, и начала распадаться. Она растворялась в чистом озоне этого мира, превращаясь в серый дым, который тут же развеивал ветер. Ни следа, ни пятна. Пустота поглотила яд.

В левой же руке осталась вторая часть.

Это была чистая, ослепительная зелень. Цвет молодой листвы, цвет жизни, концентрированная эссенция природы. Она не сопротивлялась. Она текла к нему, ластилась к его пальцам. Это была «святая» магия.

Робот поднес левую руку к своей груди. Зеленая субстанция, похожая на жидкий изумруд, коснулась его каменистой кожи.

И впиталась.

Мила ахнула. Она увидела, как зеленый свет побежал по венам-трещинам на его теле, вытесняя золото. Сухая кора его «кожи» на мгновение стала мягкой, живой. Где-то на плече у него распустился крохотный цветок — маленький белый бутон, пробившийся сквозь камень за секунду.

Он вбирал эту силу в себя. Не уничтожал, а сохранял. Словно был живым сосудом, банком данных для самой жизни.

Разлом исчез. На месте синей раны остался только чистый воздух и легкий запах грозы.

Мила стояла, не в силах пошевелиться. Она ничего не понимала в магии, но то, что она сейчас увидела, было совершенным. Это была не битва. Это была реставрация. Это было искусство.

— Восхитительно, — выдохнула она, забыв про страх.

Гигант пошатнулся. Его каменное колено с грохотом ударилось о брусчатку, выбив облако пыли. Золотой свет в глазницах мигнул, как лампочка при скачке напряжения.

Мила, забыв про инстинкт самосохранения, рванула к нему.

— С вами всё в порядке? — она замерла в полушаге, не решаясь коснуться его плеча, на котором только что расцвел и уже увял белый цветок.

Она тараторила, пытаясь заглушить собственный испуг восхищением:

— Я видела, что вы сделали! Это было невероятно. Вы растворили ту жуткую, черную гадость — отравленную человеческую магию, да? И забрали себе чистую, зеленую, природную. Это было как фильтрация. Как очистка воды. Я такого никогда не видела, даже в кино!

Робот медленно повернул голову. Его «лицо» было так близко, что Мила разглядела мельчайшие прожилки в текстуре его маски.

— Вы ошиблись, — голос его был тихим, но в нем звучала сталь учителя, исправляющего глупую ошибку ученика.

— Что? — Мила осеклась.

— Я растворил черную магию, — он указал узловатым пальцем в небо, где растаяла темная дымка. — Это была магия Земли Матери. Первозданная. Я вернул её обратно, в атмосферу, в почву, туда, где ей место. Я вернул ей право обладать самой собой.

Он коснулся своей груди, где под панцирем теперь пульсировал ядовито-зеленый свет.

— А впитал я зеленую. Человеческую. Отравленную.

Мила открыла рот, закрыла, снова открыла. Логика трещала по швам.

— Но но вы так смотрели! — она взмахнула руками, пытаясь изобразить его гримасу (которой не было, но которая чувствовалась). — Я же видела! С таким отвращением, с брезгливостью! Я думала, вам противна черная жижа!

Ллоуншес издал звук, похожий на сухой смешок или скрип двери.

— Вы забываете, что я держал в руках обе субстанции одновременно. Мое лицо, как вы выразились, искривило присутствие яда. Ядовитой была зеленая. Именно от неё меня коробило, даже когда я держал в другой руке святыню. Боль от ожога перекрывает радость от прикосновения к шелку, понимаете?

— Тогда почему?! — Мила почти кричала, чувствуя себя обманутой в лучших чувствах. — Почему святая магия — черная? Черный — это цвет смерти, осквернения, тьмы! А зеленый — это жизнь, трава, листья! Почему всё наоборот?

Ллоуншес начал подниматься. Его суставы щелкали, выпрямляясь, и он снова возвысился над ней, как башня.

— Черный — это цвет всего, — произнес он веско, словно забивал гвозди в крышку гроба её невежества. — Смешайте все краски на вашей палитре, Мила. Красный, синий, желтый, зеленый. Смешайте их в одной точке. Что вы получите?

Мила вспомнила свои уроки живописи. Грязную бурую жижу. Или, если пигменты идеальны черный.

— Черный, — прошептала она.

— Именно. Это цвет полноты. Цвет абсолюта. Это и есть Перво-магия. Единство. Все остальные цвета — это лишь осколки, на которые распалась сила, когда её попытались приручить и разделить. А магия, которую смогли обуздать люди, а потом и другие расы она стала зеленой. Цветом плесени. Цветом кислоры. Цветом радиоактивного распада, если хотите аналогию из вашего мира.

Он отряхнул невидимую пыль с колена.

— Цвет магии вообще не влияет на её свойства. Это лишь длина волны. Почему вы позволяете стереотипам путать вас?

Мила почувствовала себя школьницей, которую отчитал профессор физики. Но вместо обиды пришло еще большее любопытство.

— Девушка, — Ллоуншес посмотрел на неё сверху вниз, и в его голосе прорезалось человеческое раздражение. — Вы очень любопытны. Аж до зуда в моих схемах.

— Извините, — Мила улыбнулась, поправляя сползшие очки. — Меня Мила зовут. Зовите меня Мила.

Робот помолчал секунду, обрабатывая информацию.

— Хорошо. Меня зовите Ллоуншесом Виттербом.

— Кем? — переспросила она, надеясь, что ослышалась. Имя звучало как набор согласных, высыпанных из мешка на бетонный пол.

— Ллоуншесом Виттербом, — повторил он с идеальной, нечеловеческой дикцией.

— Ллоун шесом — Мила попробовала имя на вкус. Оно было тяжелым, каменным. — Виттербом. Я постараюсь запомнить.

— Постарайтесь, — кивнул он. — Это будет полезно, если вы собираетесь выжить здесь дольше часа.

— Мне нужно посидеть, — сказал Виттерб. Его голос скрипнул, как старая петля. Зеленое свечение в его груди пульсировало неровно, словно переваривание «человеческого яда» давалось ему не так легко, как он пытался показать.

Он тяжело опустился на бортик сухого фонтана в центре площади. Чаша была забита песком, из центра торчал обломок какой-то статуи — то ли рыбы, то ли дракона. Ллоуншес положил руки на колени и замер, словно переходя в энергосберегающий режим.

Мила помялась рядом, чувствуя себя лишней на этом сеансе перезагрузки.

— Я пойду к себе, — сообщила она, махнув рукой в сторону дворца.

Ллоуншес открыл один глаз-огонек.

— К вам? — в его тоне прозвучало искреннее недоумение. — Вы же только что сказали, что вы не отсюда. У вас нет «себя» в этом мире.

— А у меня теперь новая комната, — парировала Мила с ноткой гордости домовладельца. — Там мой стол перенесся. Я вернусь туда и буду там жить теперь. Это, по сути, мой новый адрес.

— Вы не выживете здесь, — констатировал он фактом, не требующим доказательств. — Этот город мертв. Здесь нет ресурсов.

— А вы заходите ко мне в гости с едой, — улыбнулась Мила, уже разворачиваясь. — Тогда выживу.

Она пошла прочь, чувствуя спиной его взгляд. Шаги шуршали по песку. Десять метров. Двадцать.

Позади раздался скрежет камня о камень. Тяжелые, ритмичные удары шагов.

Мила остановилась и обернулась. Виттерб шел за ней. Его тень ползла впереди него, длинная и изломанная.

— Зачем вы за мной идете? — спросила она, уперев руки в бока (насколько это было возможно в оверсайз-свитере).

— Я иду вопреки, — буркнул он, не сбавляя темпа. — Моя работа — это сохранение жизни. Вы понимаете, что вы технически включены в списки живых? А значит, вы подпадаете под мою юрисдикцию. Оставить вас одну — значит нарушить протокол.

— Не нужно за мной идти, — отмахнулась Мила, возобновляя путь к лестнице. — Лучше приходите сегодня вечером. И захватите авокадо. Яйца. Колбасы какой-нибудь, только не соевой. Хлеба, лучше цельнозернового. Чая, черный крупнолистовой. И сахара. У меня кончился.

— Девушка, — прогрохотал Ллоуншес у неё за спиной. — Вы невероятно невыносимы. Вы знали?

— Мне часто это говорят новые заказчики, — кивнула она. — Но потом они привыкают.

Они вошли в прохладный сумрак холла. Подъем наверх превратился в странную процессию. Мила карабкалась по занесенным песком ступеням, периодически оступаясь в своих тапочках, а за ней, как молчаливый голем-телохранитель, ступал Ллоуншес. Его шаги не оставляли следов на песке, он словно плыл над поверхностью, несмотря на свою массивность.

Винтовая лестница казалась бесконечной. Мила начала задыхаться уже на третьем пролете, но из упрямства не останавливалась. Виттерб молчал, лишь мерное гудение его ядра отражалось от стен.

Наконец, они вошли в ту самую спальню принцессы.

— Вот, — Мила широким жестом обвела пространство: золотую лепнину, парчовые шторы и свой черный игровой стол посреди этого барокко. — Мои апартаменты.

Она подошла к столу. Экран ноутбука всё еще светился, показывая рабочий стол. Индикатор батареи в углу: 98%.

— Работы хватит на семь часов, — пробормотала она, проводя пальцем по тачпаду. — Это в режиме эконом. В выключенном состоянии он может так пролежать месяц, просто тратя заряд на поддержание BIOS.

Она нажала «Завершение работы». Экран мигнул и погас. Черный монолит заснул.

Мила огляделась. Смартфон Черт. Он остался на кровати в той, настоящей квартире. Она любила залипать в нем перед сном и не брала к столу, чтобы не отвлекаться. Значит, связи нет.

Она начала суетиться. Сгребла в охапку бумаги с эскизами, включая тот самый лист с иероглифом. Схватила банку с карандашами, линеры, маркеры. Зажала ноутбук под мышкой, балансируя всей этой канцелярской пирамидой.

Повернулась к роботу, прижимая к груди свое имущество, как самое дорогое сокровище.

— Виттерб, — сказала она командным тоном, глядя в его пустые глазницы. — Веди меня домой. Быстро.

— Домой? — переспросил он. — Я же сказал, через разлом нельзя.

— Ты сказал, что ты знаешь магию, — отрезала Мила. — Ты умеешь разделять материю. Ты древний и умный. Придумай что-нибудь. Я не буду спать на кровати принцессы без своего телефона и зарядки. Веди.

— Мне, к сожалению, некуда тебя вести, — Ллоуншес развел руками, и этот жест, полный безнадежности, выглядел странно для существа из камня и магии. — Но побудь рядом. Я что-нибудь придумаю. У меня много работы, график не ждет, будем думать на ходу.

Он замер, его глазницы вдруг сфокусировались на пластиковом кубе, оставленном на столе.

— Подожди.

Виттерб сделал шаг к столу, склонившись над прозрачной конструкцией с черными и красными линиями. Он рассматривал «псевдо-4D» иероглиф с таким вниманием, словно это была бомба с часовым механизмом.

— Вот как ты сюда попала, — прошептал он, и его голос скрипнул, как песок на зубах. — Зачем ты нарисовала Обратный Знак Призыва?

Мила, прижимая к себе ноутбук, выглянула из-за его локтя.

— Этот? — она кивнула на куб. — Это иероглиф, который я придумала сама. Для заказчика. Суши-Зеро.

Ллоуншес выпрямился, и в его позе читалось глубокое утомление от абсурдности вселенной.

— Вероятно, ты не знала. Понятно. Гениально в своей глупости. Ты сама себя сюда призвала. Ты начертила формулу, которая работает как вакуумный насос для реальности. Вызвала магию этого мира, затянула её, а потом, когда замкнула контур, пружина распрямилась и вернула магию обратно, зацепив коконом тебя и твое рабочее место. Ты, по сути, вывернулась наизнанку вместе с пространством.

Мила моргнула. «Вывернулась наизнанку» звучало жутковато, но её мозг зацепился за практическую проблему. Если она застряла тут надолго.

Она поставила свою ношу на край кровати, нырнула под стол.

— Тогда найди мне электричество, — потребовала она, выдергивая блок питания ноутбука из сетевого фильтра. Сам удлинитель вел в никуда — толстый черный кабель заканчивался рваным срезом, из которого торчали медные жилы, словно откушенные гигантскими кусачками при переносе.

— Да, электричество у нас есть, — кивнул Виттерб, наблюдая за её возней. — В некоторых узлах сети оно еще функционирует. Но тебе оно, скорее всего, будет без надобности. Мы редко будем в поселения ходить. Хотя...

Он постучал пальцем по подбородку.

— Смотря кто вызовет. Сейчас все уже переезжают. Оставшиеся все уходят в другой мир.

Мила застыла с мотком проводов в руках.

— Умирают, типа?

— Нет, — Ллоуншес покачал головой. — Ты должна была видеть на площади. Тот маг в красном плаще. Он отправлял последнего жителя Шакки. Шакка — это название этого города. Хотя ему оно больше не понадобится. Город пуст. Тот человек просто купил портал. Билет в один конец. И ушел жить в другой мир. В другую реальность, где трава зеленее, а магия стабильнее.

— Слушай, — Мила выпрямилась, запихивая зарядку в карман необъятной юбки. — У меня так много вопросов. Купил портал? Другой мир? Ты тут местный риелтор или кто?

— Потом вопросы, — отрезал Виттерб. Свечение в его груди снова стало тусклым. — Я устаю много говорить. Мой речевой модуль не рассчитан на лекции. Пойдем за мной.

Он развернулся и пошел к выходу, не дожидаясь ответа.

Мила вздохнула. Выбора не было. Она снова сгребла в охапку всё, что могла унести: бумаги с эскизами (включая тот самый, с Обратным Знаком, — мало ли, вдруг пригодится для обратного билета), банку с карандашами, которая гремела как маракас, ластики, рассыпанные по столу маркеры. Сверху водрузила ноутбук, прижав его подбородком.

Это выглядело нелепо — девушка, нагруженная канцелярией, бредущая за каменным гигантом по пустующему дворцу. Но Мила привыкла носить свое рабочее место с собой. Даже если «собой» теперь находилось в другом измерении.

— Эй, подожди! — крикнула она, ускоряя шаг, чтобы не отстать от его широких шагов. — Не гони так, у меня тапочки скользят!