Тишина, с которой я живу. Части 4 – 5.2

Мы вытираем кофе, и я тряпкой пытаюсь впитать жидкость с листа. На листе остаются следы кофе.

– Похоже на туманность Кошачий глаз.

– На что?

– Ну, это в космосе. Как туманность Андромеды, только Кошачий глаз. Я в книжке видел.

– Правда, похоже?

– Ага.

Улыбаюсь. Мой пустой лист вдруг заполнился чем-то. Это уже хорошо.

Мне нравится бывать в Детском Доме среди детей. В детстве будто нет смерти. Смерть – это что-то на взрослом, а жизнь – на детском. Они будто умеют жить, жить по-настоящему, наслаждаясь моментом, чувствуя его. И они учат этому взрослых, которые так нелепо забыли об этом.

Мы читаем с ними сказки по ролям и даже готовим маленькое представление для троих зрителей: Швеи, Рыбака и Пастуха. К зрителям присоединяется Художник. И мне даже кажется, что ему наше представление нравится больше всех. В какое-то мгновение я замечаю, что он полностью поглощён действом, будто и сам всё ещё ребёнок. Когда сказка заканчивается и добро неизменно побеждает зло, когда дети вместе со Швеёй начинают петь песни, я подхожу к Художнику:

– Я бы хотела попросить тебя…

– Нет, – он обрывает меня.

Его счастливое от нашего детского спектакля лицо тут же возвращается в своё прежнее состояние хмурости, будто взрослость оставляет на нём неизменный отпечаток. Я будто только что вырвала его из приятного пребывания в стране грёз и вернула в суровую реальность. Он меняется молниеносно.

– Я ведь даже не договорила, – меня задевает его резкий ответ, к которому я не была готова, и я едва сдерживаюсь, чтобы не заплакать.

– Я не пущу тебя на кладбище.

– Но…

– Думаешь, ты первая? Аквамарин просил, Жаба просил… Нет, нет и ещё раз нет. Кладбище моё! – он говорит на повышенных тонах, отчего мне приходится вытолкать его в коридор, так как дети уже заинтересованно поглядывают на нас. Он протестует так, словно я пытаюсь отобрать у него любимую игрушку. – Чего тебе там делать? Он труп, лежит в земле, разлагается.

– Я просто хочу его увидеть.

– Он мёртв, его нельзя увидеть.

– Я всё равно приду, – чуть не топаю ногой со злости.

– Да приходи! – он отмахивается. – Я всё равно не пущу.

Я прошу Аква пойти на кладбище со мной. Мне немного страшно, словно я могу потревожить Кислого. Да и Аква может попытаться всё-таки убедить Художника. Его авторитет явно выше моего.

Аква стучится в сторожку. Дверь открывается далеко не сразу, будто проверяя наше терпение.

– Чего? Я вас не звал, – Художник говорит через едва открытую дверь.

– Мы бы хотели… – начинает Аква.

– Нет, я уже сказал это тебе и твоей сестре. Чего непонятливые такие?

– Почему нет, я могу узнать?

– Потому что моё кладбище, и я никого не пускаю.

Весь этот диалог я чувствую себя неловко. Мой старший брат пытается отстоять, защитить меня перед человеком, которому на всё плевать. Чувствую себя маленькой и обделённой миром.

– Нам бы только взглянуть, – говорю я из-за спины Аква.

Строгий взгляд Художника перемещается в мою сторону.

– Там не на что смотреть. С тем же успехом можешь встать у его кровати.

Он будто знает, куда целится.

– Это другое, – возражаю я.

– Почему же?

– Художник, – вступает Аква, но тот его обрывает:

– Я им услугу оказываю, а они ещё торгуются тут. Всё, пошли вон, пошли! Сквозит тут из-за вас, ещё простужусь…

Последние слова он произносит, бурча и закрывая за собой дверь. Аква сходит с единственной каменной ступеньки и берёт меня за локоть.

– Идём, – в его голосе звучит досада.

Но я не двигаюсь с места.

– Ёлка! Ёлка, не мучай себя, идём, он не откроет нам больше.

– Я буду стоять тут, пока он не откроет.

– Тогда ты замёрзнешь и… – он запинается.

Я шмыгаю носом.

– Почему он такой козёл? – я едва сдерживаю слёзы.

– Я не знаю, Ёлка, – он обнимает меня.

Я хлюпаю носом.

Аква провожает меня до дома. Художник прав. Человек становится повсюду, растворяется, а потому неуловим. На самом деле нет разницы: прийти к нему на кладбище или к кровати, на которой он умер. Потому что его уже нет. Потому что смерть превращает человека в предмет: в его любимую чашку, в его пальто с дыркой в правом кармане, в так и не прочитанную книгу с закладкой на начальных страницах, в ботинок с чернильным пятном на носке, в остановившиеся наручные часы… Человек после смерти перестаёт существовать, но продолжает жить в том, что его окружало.

Мне тяжело находиться в моей квартире, здесь слишком много его. Будто теперь это всё принадлежит ему, а не мне. А я, как живой человек, слишком слаба перед монолитностью смерти и уступаю ей.

Я почти не бываю дома теперь. Ночую у Пламя раз в месяц, пару раз дома, но чаще всего я остаюсь в Детском Доме, будто теперь я живу там. Сплю на неудобном диванчике под окном в библиотеке. Пастух приносит мне плед и подушку. Думаю, что Швея тоже в курсе, что я у них ночую, но ничего мне не говорит. Наверное, она жалеет меня. Но жалость не придаёт сил, а только их отбирает.

Так проходит время, и я плыву в его безумном потоке, боясь захлебнуться.

А потом Аква объявляет, что собирается за горизонт. Звучит как шутка, но мой брат редко шутит.

– Ты хочешь оставить меня здесь одну? – дрожащим голосом спрашиваю я.

Конечно, он не думает об этом в таком ключе. Мужчины редко думают об эмоциональной составляющей. Что он там хочет делать, мне плевать, но этот его безумный план звучит как попытка суицида. Он готов оставить меня одну? У меня только и есть в этом городе, что он. И всё. Никого ближе и дороже нет. И вот теперь…

– Я не оставлю тебя одну, – звучит заботливо. Но он не понимает меня.

– Ты уйдёшь, а я останусь одна. Совсем одна! – со злостью толкаю его в грудь, взывая к его братским чувствам. Пепел останавливает меня.

Никто из отряда не рад такому безрассудному решению. Что ему там делать? Нам нужно сплотиться как можно сильнее, а он бросает нас тут всех, меня.

– Аква, пожалуйста, не уходи, – вцепляюсь в его рукав, а сердце сжимается от неминуемости его принятого решения. – Мне страшно. Мне слишком долго страшно, Аква!

– Ёлка, мне надо.

А как я буду ходить по улицам города, дышать, есть, спать, не зная, что с моим братом? Эта тревога убьёт меня.

– Аква, ты будешь против, – чуть неуверенно говорит Лётчик, – но если ты окончательно решил, то я пойду с тобой.

– Не смей его поддерживать! – злюсь и толкаю Лётчика.

Только не это. Аква почувствует поддержку и бросит нас тут всех. Нет, мы должны убедить его остаться. Но, как назло, Пламя и Пепел тоже решают идти с ним.

Аква оставляет Пепла. Он оставляет меня. Я злюсь на него и не разговариваю. Я не хочу его отпускать, но какое моё слово против его?

Аква не понимает, что, оставляя меня, он возвращает меня в те самые жуткие дни, когда смерть Кислого была неизбежной, когда оставалось лишь гадать, в какой момент смерть настигнет его. И теперь я снова должна погрузиться в эту самую тревожность, мариноваться в ней, надеясь, что мой брат вернётся из-за горизонта, о котором ходят самые жуткие слухи, а взамен я должна вести обычный образ жизни, чтобы никто в городе не догадался, что кто-то посягнул на горизонт. А это невыносимо. Невыносимо…

В ночь, когда он уходит, я совсем не сплю. Брожу по квартире, как призрак, как загнанный зверёк. Судорожно начинаю собирать вещи. Я тоже пойду за горизонт, я тоже, я…

Мне не хватает смелости. Рюкзак с вещами так и стоит в коридоре и будто насмехается надо мной. Он знает, что я не такая смелая, как Пламя, и не такая рассудительная, как Аква. Я утыкаюсь лбом в стену и рыдаю от своей беспомощности. Мне хочется уснуть и проснуться, когда он уже вернётся, а до этого только спать.

Я зарываюсь под плед на диване. Вообще, уже не помню, когда в последний раз спала под тёплым одеялом на удобной подушке. Будто это роскошь, которую могут себе позволить лишь те, кто эмоционально не вымотан. А я сейчас словно посреди шторма, бороться с которым не в силах.

Сплю я совсем недолго.

Кто-то звонит в мою дверь, и я тут же подскакиваю с клокочущим сердцем в груди: с ним что-то случилось.

Открываю дверь. На пороге стоит Смог.

– Ты в порядке? – чуть озадаченно интересуется она.

– Что? – её я совсем не ожидала увидеть у себя на пороге.

– Выглядишь взволнованной. Всё хорошо?

– А! Я… Спала неважно. Что-то случилось?

– Нет, просто… Я нашла вот это, – она протягивает маленькую коробочку с кассетой. – Я разбирала вещи в студии и нашла её. Там ничего такого, просто записи песен, а в конце… В общем, там голос Кислого. Я подумала, может, ты захочешь…

Я осторожно беру кассету. Не знаю, хочу ли я этого. Это как получить письмо с того света. Совсем не вовремя.

– Спасибо, – тихо отвечаю я.

– У тебя есть магнитофон?

– Найду, спасибо.

Я закрываю дверь и снова остаюсь одна. Если я сейчас поставлю кассету, это меня добьёт. Осторожно кладу её на обеденный стол и сажусь обратно на диван. Сижу долго, глядя в одну точку. Мыслей нет. Или их так много, что они образуют одно сплошное полотно.

Я тянусь к тоненькой игле на моём плече и с небольшим усилием, сжав губы, вырываю её из себя. Шиплю от боли. Крошечная капелька крови быстро спускается по руке вниз. Место, откуда я только что вырвала иглу, немного жжёт.

Мне хочется вырвать ещё. Вырвать их все. Не знаю, зачем мне это нужно и что мне это даст. Наверное, ничего. Странно. Почему-то кажется, что физическая боль переносится легче душевной. Я кладу иголку рядом с кассетой. Буду вытаскивать по одной, пока он не вернётся.

Да, это по-детски. Но, может быть, я всё ещё ребёнок, который не умеет справляться с реальностью, который живёт в своём выдуманном мире и, если что-то идёт не так, не взрослеет, а попросту теряется.

На следующий день ко мне приходят Пепел и Хрусталь.

– Мы просто зашли убедиться, что с тобой всё хорошо, – говорит Пепел, стоя в дверях. В квартиру я их не пускаю, будто в ней что-то заразное. – У тебя всё в порядке?

Я вздыхаю и многозначительно смотрю на Пепла.

– Да я знаю, что идея дурацкая, – отвечает он на мой немой укор. – Ты думаешь, мы не переживаем?

– Если мы начнём сейчас это ворошить, – говорю я, – станет только хуже.

– Значит, не будем, – подхватывает Хрусталь. – Значит, займёмся чем-то другим.

– Я ничем не хочу заниматься.

– Но если что…

– Да, конечно. Если что, я скажу.

Хрусталь хлопает меня по плечу, а Пепел крепко обнимает.

Странно, трудные времена должны сплачивать, а я отдаляюсь. Одной мне легче их переживать. Мне бы со своим состоянием разобраться, а если нужно поддержать кого-то ещё… Да, это жутко эгоистично.

Когда Пепел и Хрусталь уходят, я вынимаю вторую иглу.

Мне теперь боязно идти в Детский Дом и заниматься какой-либо работой. Как я могу работать, есть, спать, когда мой единственный родной человек может нуждаться в моей помощи?

Моей помощи… Как нелепо это звучит. Что во мне есть такого, что я могла бы дать Аква, чего он не мог бы дать себе сам? Это он всегда заботится обо мне, оберегает меня, поэтому даже и не предложил пойти с ним, даже когда Пламя решила идти. Да… Я бесполезна. Я не завидую Пламя, но, будь у меня другая особенность, более практичная, я могла бы отправиться с ним и быть полезной в трудную минуту. Нет. Дело не в особенности, дело во мне. Привыкшая быть под его крылом, я просто не способна защитить его. Его решения вернее, они выверены, а мои… просты и спонтанны.

Я боюсь, что ожидание его возвращения превратится в рутину, станет фоном моей жизни, с которым я не в состоянии бороться. И мне кажется, что если я займусь какой-то деятельностью, то моя тревожность потеряет фокус, размажется, станет неуловимой, но обволакивающей.

Через сутки ко мне стучится Пастух.

– Швея просит твоей помощи в Детском Доме. Там мальчик заболел, температурит, она едва справляется.

– Да, хорошо, – я даже не даю ему договорить. Я так боялась работы, но вот она сама нашла меня, и я не в силах отказать.

Дождливый серый день. Густые тучи над головой. Дождь то накрапывает, то даёт нам передохнуть. Огненный лежит в больничном изоляторе. В комнате и без того темно, так ещё и шторы задёрнуты почти вплотную. Комнатка маленькая. Душно.

Огненный спит, покрытый испариной. На тумбочке рядом – лекарства, графин с водой, стакан, полный наполовину, градусник. Отметка на градуснике зависла где-то между 38,8 и 38,9.

– Он ничего не ел за сегодня, – шепчет мне в ухо Швея. – Так, выпил с утра сладкий чай и всё. И воду хлебает. Я вот бульон приготовила, ты спустись, как он проснётся, разогрей ему, ладно?

– Хорошо.

Огненный во сне дышит тяжело, будто кто-то нажимает ему на грудь как на клапан, и воздух со звуком выходит из него. Вот он закашливается, проводит языком по сухим губам и поворачивается набок. Мне хочется погладить его по голове, но я боюсь его разбудить. Пусть лучше спит.

Огненный просыпается ближе к вечеру, и я иду на кухню разогревать ему бульон с вермишелью и кусочками курицы. Режу два куска чёрного хлеба и натираю их чесноком, а затем посыпаю солью. На выходе из столовой сталкиваюсь с Буйным.

– К нему можно?

– Ты можешь заразиться.

– А я в дверях постою. Можно?

Не знаю, когда разлука даётся тяжелее: в детстве, когда сутки – это целая жизнь, или позже, когда уже осознаёшь ценность человека.

Улыбаюсь. Киваю.

– Я вам помогу! – Буйный тянется к подносу.

Он аккуратно поднимается по каждой ступеньке, стараясь не пролить ни капли. Это и есть истинное проявление любви. Настоящая дружба. Он, как истинный мужчина, не признается в этом Огненному, но, кажется, он ждал весь день, чтобы увидеться с ним.

Истинным чувствам препятствовать нельзя.

Я открываю дверь, чуть надавив на неё рукой. Буйный стоит передо мной.

– К тебе гости, – обращаюсь я к Огненному.

Заметив Буйного, Огненный улыбается и присаживается. Буйный проносит поднос и размещает его на тумбочке. Я убираю лекарства.

– Осторожно, бульон горячий.

Буйный садится на койку напротив. Огненный приступает к еде.

– Как сыграли сегодня? – спрашивает он, подув на ложку.

– Да игра совсем не шла, – цыкает Буйный. – Без тебя не то.

Они обсуждают этот серый день. Они есть друг у друга, и это добавляет в их мир красок. Я думаю об Аква.

Спасть остаюсь в Доме.

Третью иглу прячу в кармане куртки.

Наконец-то он возвращается. Нам пришлось больше недели делать вид, что всё в порядке. Но теперь всё действительно в порядке. Аква предлагает мне переехать поближе к нему. И мне от этого становится намного легче. Теперь я знаю, что он никуда не денется, он будет рядом, а мне нужно это. Мы договариваемся про свет в комнатах напротив. Это даёт мне осознание, что я могу положиться на Аква в трудную минуту, а он на меня, что мы теперь вместе, мы, пусть и зависим друг от друга, но мы есть друг у друга. Этот свет в окнах действительно освещает темноту внутри меня.

После неформальной встречи в кафе Аква собирает нас у себя. Мы располагаемся на полу: мебели у него почти нет. Он рассказывает о том, что произошло с ними за горизонтом. Мы слушаем его, Пламя и Лётчика, будто нам рассказывают какую-то страшилку.

– Я не понял, – говорит Хрусталь, – так тени опасны или нет?

– Да. И нет, – отвечает Аква.

– Офигительный ответ.

– Я думаю, что у теней есть разум. Шлюха умеет контролировать его, поэтому в городе они не опасны. Но если их не контролировать…

– Ну, вот нападает на тебя тень, – не унимается Хрусталь, – но ведь физически она не причиняет тебе вреда.

– Да… – задумчиво соглашается Лётчик. – Но ты можешь навредить себе сам.

– Сам? Я что, дебил, что ли, чтобы вредить себе сам?

– Так и мы не дураки, – вступает Пламя. – Это как встретиться с чем-то потусторонним.

– Глупо бояться теней, если они не могут причинить вреда.

– А ещё мы там нашли парня, – объявляет Аква.

– Какого парня? – настораживается Пепел.

– Обычного парня.

– Судя по всему, необычного, раз уж вы нашли его за горизонтом, – вставляет Хрусталь.

– Он из города? – спрашиваю я. – Он следил за вами?

– Не знаю, не похоже, – Аква ненадолго задумывается. – Я отвёл его к Хирургу.

– Так, погоди, – встревает Пепел, – что он делал за горизонтом?

– Не знаю. Может, жил там.

– За горизонтом? Это шутка такая?

– Всё, что мы знаем о горизонте, – это просто домыслы. Может, там, дальше, такой же город и в нём тоже живут. И он тоже решил исследовать горизонт.

– А что он сам сказал? – спрашиваю я.

– Ничего. Он ничего не помнит. Или мастерски врёт.

Нас всех настораживает это известие. Пламя подробно рассказывает, при каких обстоятельствах они его обнаружили. Мы ещё долго всё это обсуждаем и уже далеко затемно расходимся. Я остаюсь, чтобы приготовить Аква что-нибудь поесть. На самом деле я просто не хочу оставлять его одного, будто он опять совершит этот глупый поступок и бросит нас всех.

Пока я жарю ему яичницу под звук шкворчания, сидя за столом, подперев рукой щёку, Аква вдруг говорит:

– Я слышал его там.

– Кого? – оборачиваюсь.

– Кислого.

– Это невозможно, – накрываю яичницу крышкой. – Кислый умер. Мёртвые не возвращаются.

– Я знаю, Ёлка, но я, правда, слышал его. Это безумие, я знаю, но я склонен предполагать, что этот парень как-то связан с Кислым.

– Как?

– Я не знаю.

– Он не может быть Кислым.

– Он не Кислый. Когда тень на меня напала, последнее, что я видел, – это лицо Кислого, – Аква закрывает глаза. – Нет. Это может быть просто совпадением.

– Я знаю, что тебе хочется в это верить… – я касаюсь его руки, он вздрагивает, открывает глаза и перебивает меня:

– Мне не хочется в это верить, Ёлка. Всё, что я хочу, – это принять его смерть, потому что всё остальное – это безумие, – он немного молчит. – Яичница не сгорит?

Мне очень хочется увидеть этого парня. Знаю, что это глупо, и я даже не понимаю, на что надеюсь. Что даст мне встреча с ним? Кроме разочарований и сомнений, ничего. Я знаю, что это не он. Я знаю, что смерть – эгоист: забирает и не отдаёт. И вдруг я осознаю, что хочу увидеть этого ни в чём неповинного парня, потому что он вселяет в меня страх. Я могу снова столкнуться со смертью, взглянуть в её безжалостные глаза и попытаться в очередной раз её принять. Мне страшно от осознания, что он как-то может быть связан с Кислым, и я хочу избавиться от этого страха. Я бы хотела, чтобы Аква привёл его к нам.

Но вместо этого он приводит её.

Её зовут Змея. Имя уже говорит само за себя. Плюётся ядом. В день знакомства она кажется зажатой и недоверчивой. Но это только оболочка, кожа, которую она скинет позже. Её истинная сущность раскроется пото́м, давая нам понять, что и в самом дружном коллективе рано или поздно заведётся своя змея. Мне от неё не по себе, и я внутренне сразу же отталкиваю её.

Ей нужно найти дом. Мы лишь недавно закончили мой переезд. Конечно, она не может жить на улице, это дико, но поиски жилья и помощь в его обустройстве будто отбирают мою боль. Она отбирает её, перетягивает на себя, и меня это отталкивает. Аква смотрит на меня, ожидая, что я возьму её к себе пожить ненадолго. Но это глупо с его стороны. Я хочу быть рядом с Аква, помогать, когда ему нужна моя помощь, и просить помощи, когда в ней нуждаюсь я. Я не хочу ни с кем делить свою квартиру. Я несколько месяцев делила её со смертью, так что теперь я хочу жить одна. Да и просто… Змея мне не нравится. Наверное, это что-то личное. Мы с Аква заботимся друг о друге, а теперь он заботится о ней. Да, это его долг лидера отряда, но мне это не нравится.

Пламя соглашается взять её к себе.

Когда все расходятся, я подхожу к Аква.

– Не знала, что у нас планировалась новенькая, – выделяю последнее слово, ведь я ждала, что он приведёт того странного парня.

– Я тоже, – устало отвечает он. – Так получилось. Но это мой долг перед городом.

Иногда мне кажется, что мужчины предпочитают думать глобально, не обращая внимания на то, какие детали их окружают, без которых их глобальное не имело бы смысла.

– Она мне не нравится, – честно признаюсь я.

– Почему? – он ещё до моего признания понял, что я не испытываю к ней симпатии.

– Не знаю. Трудно сказать… Я смотрю на неё, а внутри всё сжимается. Это глупо, да?

Конечно, это глупо. Ревность поражает женщину глубоко, просачиваясь в самые потаённые части души, задевая струны, которые раньше молчали.

– Ничего не глупо, – успокаивает он меня, – если ты это чувствуешь. Просто ты не можешь разобраться, почему. Возможно, я сейчас поступлю неправильно, и это только её дело, но я хочу тебе кое-что о ней рассказать.

Это меня пугает. Сейчас он раскроет какую-то тайну, и она, вероятно, должна смягчить моё отношение к ней, и я заранее занимаю оборонительную позицию, потому что я не хочу испытывать сочувствия к ней. К тому, кто встаёт между мной и братом.

– Её кровь содержит яд. Это её особенность. Её яд целебен. Он помогает от всего. Вообще от всего, Ёлка.

Я понимаю, что он имеет в виду. Отшатываюсь к стене и закрываю глаза руками, отрицаю эту возможность. Какого чёрта? Это неправда, так не бывает. Так просто не может быть.

– Как долго Хирург держал её у себя? – это вопрос, на который я боюсь получить ответ. У нас был шанс спасти его?

– Я не знаю.

Это причиняет мне боль. Значит, шанс, возможно, был.

– А что, если?..

Аква перебивает меня:

– Если бы она была тогда у него, он бы помог. Я уверен.

– Мы могли спасти его? Аква, почему сейчас? – убираю руки от лица, и слёзы текут по моим щекам. – Она была нужна нам тогда! Тогда! А не сейчас!

Зачем, вообще, он привёл в наш отряд человека, который мог всё спасти? Зачем? Зачем она нам сейчас? Чтобы я каждый день смотрела на её светлое лицо и думала о том крохотном шансе, которого она так бесчеловечно нас лишила? Я ненавижу её. Я ненавижу её за то, что она не появилась раньше. А теперь я должна с ней сдружиться и принять в нашу семью? Если бы она пришла раньше, всё было бы по-другому. Я никогда ей этого не прощу. Никогда.

Я жду, когда спустится Аква, чтобы отправиться с ним на ходку. Он говорит, что нужно зайти за Змеёй. Я вздыхаю. Я даже не пытаюсь скрыть своё отношение к ней. Пока мы идём, я говорю:

– Теперь получается, что один человек с ходки будет работать один. Потому что теперь нас семеро, а пар по-прежнему будет три. Несправедливо, не кажется?

– Работать в одиночку тоже нужно уметь. Сегодня моя задача – показать Змее, как нужно работать.

Меня это задевает. Словно кто-то подвешивает на крюк моё сердце, и оно срывается вниз. Больно от острого крюка, страшно от падения. Как лидер он поступает правильно, но как мой брат… Он словно отталкивает меня. Но я этого не понимаю. Зачем тогда он предложил жить ближе к нему? Зачем этот свет в окне? Свет в его окне – единственное, что меня успокаивает, когда у меня дерьмовое настроение, это то, что помогает мне не опускать руки.

Я тактично молчу.

Как обычно, в начале ходки я устраиваю жеребьёвку. Мы все понимаем, что кому-то придётся идти одному. Лётчику выпадает Пламя, а Пеплу – Хрусталь. С горя поджимаю губы. Чертовская несправедливость. Пепел считывает её в моих глазах:

– Если хочешь, можешь присоединиться к нам, – он хлопает Хрусталя по плечу, тот одобрительно кивает.

– Или к нам, – подхватывает Пламя. Кажется, она лучше всех понимает моё состояние в последнее время. Даже лучше брата.

– Нет, – гордо, но задето отвечаю я, глядя в глаза Аква. – Одна – значит одна, не так ли?

Когда мы расходимся к домам, я слышу голос Змеи:

– Кажется, Ёлка мне не рада.

От этого мне хочется вцепиться своими ногтями и изуродовать её лицо.

Подход к дому разворочен. Части каменных ступеней выкорчеваны, как сорняки, и валяются, мешая без труда добраться до входа. Дверь закрыта, но, возможно, не заперта. Добравшись до неё, дёргаю за ручку, ещё, сильнее. Безрезультатно. Обхожу немое здание. Окна первого этажа забиты досками. Я роста небольшого и в лучшем случае могу оторвать лишь нижние доски, но попасть внутрь мне это не даст. Стеклянные окна начинаются на втором этаже. У одного из них – лестница, но начинается она со второго этажа, так что мне её не достать. Ставлю рюкзак на землю и достаю верёвку. С четвёртой попытки мне удаётся закинуть верёвку так, чтобы её конец свисал по другую сторону перекладины лестницы. Ещё немного сноровки, и оба конца оказываются у меня в руках. Связываю их как можно крепче на всякий случай и, упершись ногами о стену, начинаю взбираться. Затем немного поднимаюсь по лестнице. Вокруг, из других домов, уже вовсю слышны звуки работы. Это меня раздражает, будто меня специально отправили одну к дому, в который просто так не попадёшь. Разбиваю стекло локтем и, держась одной рукой за перекладину лестницы, инструментом сбиваю оставшееся стекло, скидывая его вниз. Ударяясь о землю, оно звонко разбивается.