Осоль. Последний код Лилит. Часть 5 и 6. Пути Лилит – Осоль

И вот новая сцена. Лилит спускается по ступенькам и, не видя, где они начинаются (перед глазами всё белое и светятся лампы, как от новогодней мишуры), летит вниз по крутой лестнице. Летит сначала коленями вниз и оказывается внизу, скривившись, спиной, головой вниз.

Шея и голова болели два дня не переставая. Эта боль была настолько символичной, что слово «сломаться» приобретало буквальный смысл. «Сломаться» – вот именно это и происходило.

Сломаться под системой, в мире, где эго, зависть и борьба сопровождались каменными и бетонными стенами, где всё больше мир захватывали цифровые ресурсы, а природные – не выдерживали. Лилит в тот момент была подобна слому земной коры, и её старая система, сжавшись от боли, предупреждала: «Мы ломаемся».

И в этом переломе был выбор, ясный, как лед: либо превратиться в воду – текучую, гибкую и обволакивающую, либо остаться льдом, который с легкостью расколоть и сломать на части, хоть он и кажется сильнее, и тверже талой воды. Растаять – значит выжить. Разморозиться. Разморозить свои чувства, разморозить своё понимание, разморозить своё сердце!

Еле собравшись с силами и встав, в стыде, что она упала, и не сказав никому ничего, возвращается к столику, где была встреча с подругами, берет телефон и слышит: «Мама, он меня бьет! Он забрал мой телефон и заблокировал его!» И вот Лилит, которая с грохотом ударилась головой об ступеньки, ободрав тело, бежит домой утихомирить подростков. По приходу домой её встречает дочь: «Мама, мне больно, он меня побил!» – и злой сын, который молчит и только кричит: «Да, я же у вас монстр, а она оскорбляет!» Все моменты договориться тщетны. Каждый говорит свою правду. Сын – в полном жутком разочаровании, собственном стыде и ярости – молчит. Дочь – в полной эгоистичной позиции жертвы и человека, у которого забрали вещь и ещё ударили, – не слышит, что она оскорбляла, и продолжает кричать:

«Урод! Козел!»

Осоль с округлыми глазами смотрит на Лилит и говорит:

– Как? Как так? Разве такое есть? Такое существует?

Лилит, не объясняя ничего, показывает дальше.

Вот сцена, когда дети болели и как мать их лечит. Вот они слабые и нуждаются в заботе, а она из последних сил вкладывает в них всю заботу.

А вот дочь, которая приходит ночью, потому что страшно, ложится под бочок, и Лилит не спит всю ночь, но не будит дочь.

А вот сын, который только что ещё час назад ответил матери тем, что взял её за шиворот толстовки и резко припер к стене… да, после того как мать взяла провод от телефона, чтобы угомонить дикую истерику. И вот они уже борются, забыв, кто там мать, а кто ребёнок. Лилит после скандала, когда сын спит, ложится, обнимает, целует сына и говорит: «Господи, прости. Сын, прости. Помоги нам, Боже».

И вот дочь лет десяти кричит: «Оставьте меня! Вон из комнаты!» И комментарии: «Ну и дочь ты воспитала…»

И как вдруг всё загрохотало, засвистело. Вспышка яркого света – и вот Лилит сидит на коленях, а перед ней огромная фигура, яркая и четкая. Лилит умоляет: «Господи, помоги, покажи путь! Что же не так я делаю?!»

И ответ поражает громче молнии:

– А что же так?!

– Ну как же? Я же стараюсь!

Я держу себя, я помогаю. Я вместо того чтобы тратить на себя, всё трачу на них. Я поддерживаю их отношение к отцу, я помогаю им в школе, я слушаю их, я устраиваю досуг, я вымаливаю их прощение за свои ошибки, я рассказываю им, как устроен мир, я не отнекиваюсь от них. И всё не то?! Как же так?

Огромная фигура, светлая, пронзающее яркая, с золотистым светом, но тотальным холодом, отвечает:

– А что же из этого Я тебе говорил делать? И зачем ты это делаешь? Разве радость материнства – взять на себя их жизнь? Разве ты должна кому-то взять за них тотальную ответственность? Разве дети слушают слова?

– Но нет… Но я же старалась им показывать пример! Вот я слежу за собой, вот я работаю, вот мое хобби… а они ничего не хотят!

Огромная фигура, склонившись, взяла Лилит за подбородок и спросила:

– Ничего не угадываешь в своём последнем слове?

– О, Боже! – вырвалось у Лилит.

Леон, когда говорил: «А Я разве тебя просил делать всё, что ты можешь и не можешь?» Слова, которые она сама говорила ему: «Ты меня не видишь!» А разве сама она видела детей? Леон, который говорил: «А где сама ты?» И да, где же в этом материнстве была она сама?

Огромная фигура вытащила Лилит из болота, накинула на неё золотой плед, посадила на руку и начала монолог:

– Смотри. Твой страх воспитать недостаточно достойного мужчину, как в твоем воображении, идет от недоверия и неуважения к мужчинам. Ты считала их слабыми. Твое желание быть хорошей матерью колебалось между чувством вины, доказательством себе, что ты сможешь, отчаянием, что ты не сможешь, жалостью к себе («а как я это смогу?»), желанием дать детям того, чего у тебя самой не было, – безусловной любви к ним и полным отсутствием любви к себе! А твоё стремление сделать всё и винить себя, желание взять всё на себя – из-за полного недоверия и отсутствия веры в Меня!

Бог наклонился ближе, и Его голос стал тише, но от этого каждое слово било в самую точку.

– Вспомни, – сказал Он. – Как часто ты просила о помощи? О той самой, моральной поддержке? Просила много раз. И что же?

– Наверное… отказывала? – неуверенно прошептала Лилит.

– Да. Почти всегда. И говорила себе: «Это ерунда». А почему же так?

– Ну… потому что они чувствуют по-другому. Возможно, на другой волне. Или не так глубоко. У них одна глубина, а у меня – другая.

– Ты думаешь, Я создал людей с разной глубиной своего колодца? – мягко спросил Бог.

– Ну… возможно…

– Нет, дорогая. Давай опять вернёмся к словам «и по вере вашей воздастся вам». Ты верила, что ты более глубоко чувствуешь, и что многие тебя не понимают. Эта вера помогла тебе очень многое понять – что у каждой своей задачи, что каждый уникален. Но до главного ты не дошла. А именно – до того, чтобы поверить, что тебя МОГУТ понять.

Что твои чувства – не монополия. Что другие такие же чувственные, как и ты, но при этом одни обладают большим рациональным потенциалом, а другие – большей легкостью, весельем и радостью к простым вещам. Признать, что тебя понимают, – значит в своих глазах спуститься с пьедестала «особенной» на уровень простого, понятного человека. А тогда где же твоя уникальная чувственность? Это молниеносно обесценило бы твою собственную значимость. И самое лучшее «подкрепление» для этой веры – демонстрация холода извне на твою чувствительность. Так ведь?

– Да, Господи… это же так! – с криком, полным одновременно боли и освобождения, произнесла Лилит.

– Ты не веришь, что твои дети – личности, которые не твои, а пришли через тебя, и могут быть мудрее тебя.

Ты их победы и неудачи причисляешь тоже себе, как будто если они что-то могут – это естественно, а если что-то не могут – значит, ты плохая. Желание доказать миру и себе, что ты не плохая, заставляет тебя бежать по кругу этой мышиной возни, убивая себя, разрушая детей и всё больше отдаляясь от себя.

Вместо помощи детям они попадают в свои собственные замки эго, где, не понимая ответственность за жизнь, начинают ценить мишуру, не понимают своих эмоций, но, считывая твое состояние, чувствуют тотальное напряжение. И вот – много лет материнства и мало радостных моментов. Не потому что их не было, а потому что весь марафон был направлен на борьбу: исправить себя, их, всех и всю ситуацию!

– Ну а как же из этого выйти?!

– Выйти? Причина в том, что ты не принимала ни себя, ни их, ни уроки, ни бытие, ни свою ответственность за себя, ни выбор своих родных как их выбор, так как до сих пор не научилась делать свой выбор из состояния «я – не Бог», и того, что в мире всё божественно и мне ничего не принадлежит.

– Да… именно…

– Ты сама себя загнала в коридор мучения, взяла крест, который никогда тебе не предназначался, несёшь его и ропщешь на судьбу. А надо было взять перо и просто поверить, что всё – во благо. Но перо, хоть и легче, оно снимает с тебя роль мученика. И сделать из него крылья можно, только приняв свою возможность летать и веря в то, что ты – то не Бог! И это перо чаще всего самое

трудное для человечества.

– Но почему?!

– Да потому что тогда ты должен пройтись лезвием по своей гордыне, зависти, страху, «смыслу» и величию. Если человек отказывается от этого, то ему придется отказаться от собственной значимости, а это самое сложное и чаще всего безмерно трудное.

Осоль повернулась к Лилит в панике.

– Как же так? А я думала, что это так легко: просто люби и давай любовь.

Лилит взяла за руку Осоль и сказала:

– Опыт материнства настолько же уникален, как и любая душа в своём проявлении. Каждый урок не похож. Урок повторяется не как наказание, а как обучение для прозрения, но часто на это уходят годы. Отношения с партнерами и детьми – это самые важные зеркала, где душа должна выбрать себя и Бога! Выбрать принятие и доверие! Выбрать безусловную любовь! Отказаться от борьбы без чувства вины. А иногда – бороться с самим же собой. И вот, Осоль, ты не видела ту самую мою большую боль, которая не была описана в моей книге. Но мой путь был – пройти это и из понимания уже строить новое взаимодействие на доверии к Богу. А твоя миссия – родить детей тогда, когда эти знания уже есть в тебе, и не «помочь» своим детям пройти через боль, а уже идти по жизни через девиз принятия, веры и жизни по радости!

Глава 7. ВалютА

«Кто увеличивает знания, увеличивает скорбь».

(Екклесиаст 1:18, альтернативный перевод)

«Я понял одну нехитрую истину. Она в том, чтобы делать чудеса своими руками».

(А. Грин, «Алые паруса»)

Дом встретил Осоль тишиной и запахом лаванды, въевшимся в стены. Она скинула обувь и, не зажигая свет, прошла в гостиную, к своему старому другу. Плющ, окутавший всю стену у окна, казалось, шевельнул листьями в темноте, будто встрепенулся. Она опустилась в кресло напротив него, поджав под себя ноги, и обняла подушку.

– Всё, – прошептала она в полумрак. – Всё, друг мой. Я вернулась оттуда. Ты ведь знал, куда я пойду? Знаешь всё. Лилит… она показала мне болото. Своё болото. Там было… о, там было невыносимо.

Она замолчала, прислушиваясь к тихому шелесту за окном – может, ветер, а может, и он. Плющ молчал, и в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах.

– Я думала, что любовь – это ангелы, – голос Осоль звучал сбивчиво, будто она объясняла что-то себе самой, а не растению. – А там, в этой трясине… это была любовь-смола. Липкая, тягучая, приклеивающая к боли, к вине, к чувству долга. И эта смола… она была везде. В криках детей, в молчании взрослых сыновей, в её собственном падении с лестницы, в ударе позвоночника о каменные ступени. И знаешь, что самое страшное? Она сама эту смолу и варила. Из своего страха недодать, из желания быть идеальной, из веры в то, что никто, даже Бог, не справится лучше неё. Но ещё страшнее то, что почти каждая женщина варит эту смолу. У каждой своя история: тотальный контроль, животный страх быть плохой, усталость от бесконечной, невидимой работы, которая не кончается никогда. А иным кажется, что всё прекрасно, но когда дети вырастают, родители не могут их отпустить, потому что вся жизнь была ради них.