«Координаты правды» – ложь в политике и медиа: от морального приговора к эпистемической картографии. Монография

Связь с предыдущими разделами: промежуток как политический жест

В части I настоящей монографии промежуток был описан как онтологическая категория: пространство, в котором истина может возникнуть как результат честного процесса. Глава 2 добавляет к этому психологическое измерение: промежуток не является естественным состоянием – он является достижением. Его нужно удерживать против постоянного давления закрытия: аффективного (disconfirmation bias), социального (конформизм), инфраструктурного (алгоритмические пузыри) и стратегического (астротёрфинг, постправда).

Это делает удержание промежутка политическим жестом – не только эпистемическим. В условиях, где власть опирается на производство принудительного единогласия (будь то тоталитарная пропаганда Арендт или цифровой астротёрфинг), отказ закрывать промежуток является актом сопротивления структуре, которая его закрывает. Человек, говорящий «я не уверен», «я вижу основания для иной интерпретации», «это консенсус, но не аргумент» – совершает тот же жест, что союзник Аша: он разрушает видимость единогласия, на которой строится вся механика принудительного закрытия.

Именно поэтому концепция координат объективности, разрабатываемая в части III, является прежде всего инструментом поддержки этой практики в публичном дискурсе – а не инструментом идентификации лжецов. Карта зависимостей и ангажированности не говорит «этот журналист лжёт». Она говорит: «у этого журналиста – такие координаты, у того – другие; между ними – промежуток». Этот промежуток и является тем пространством, в котором аудитория может удерживать собственную эпистемическую позицию – не поглощённую ни одной из сторон и не вынужденную выбирать между двумя принудительными закрытиями, маскирующимися под «истину» и «ложь».

Глава 3. Социология знания: почему ангажированность неустранима

§3.1. Карл Мангейм: реляционизм versus релятивизм

Если главы 1 и 2 выстраивали диагноз со стороны феноменологии политической лжи и психологии мотивированного мышления, то глава 3 обращается к вопросу, который лежит в основании всей монографии: является ли ангажированность – принципиальная, неустранимая позиционированность субъекта – пороком или условием? Ответ, который западная интеллектуальная традиция давала на этот вопрос, нередко сводился к формуле: ангажированность является отклонением от нормы объективности, а задача научного и журналистского познания – нейтрализовать её до нуля. Карл Мангейм предложил принципиально иную интерпретацию, и именно эта интерпретация образует теоретический фундамент части III данной монографии. Ангажированность – неустранима. Но это не заявление о пределах познания: это заявление о его природе. И именно из этой природы вытекает операциональный инструментарий концепции координат объективности.

Интеллектуальный контекст: от Маркса к Мангейму

Дисциплина, которую Мангейм разрабатывал в «Идеологии и утопии» (1929) – Wissenssoziologie, социология знания, – опиралась на марксистскую идею об обусловленности идей классовыми интересами, но принципиально выходила за её пределы. Маркс утверждал: то, что господствующий класс называет «истиной», является идеологическим прикрытием его материальных интересов. Это была частичная, «особенная» концепция идеологии – разоблачение конкретного враждебного суждения как ложного по своей классовой природе. Мангейм сделал шаг, который логически опрокидывал всю марксистскую критику: он распространил идею социальной обусловленности знания на тотальную идеологию – включая критическую позицию самого наблюдателя. Если буржуазное знание обусловлено классовым интересом буржуазии, то марксистская критика этого знания обусловлена классовым интересом пролетариата. Нет привилегированной точки «вне» – нет наблюдателя без позиции.

Эта радикализация вела к немедленному эпистемологическому кризису: если всякое знание социально обусловлено, то как возможна какая-либо объективность? Именно здесь Мангейм произвёл то разграничение, которое является центральным для всей его теоретической системы и которое напрямую питает концепцию координат объективности настоящей монографии.

Принципиальное разграничение: реляционизм ≠ релятивизм

Мангейм сам формулирует это разграничение с предельной явностью, признавая при этом, что оно является наиболее уязвимым местом его системы:

«Релятивизм – это позиция, из которой при поверхностном взгляде легко вывести неустранимость иррационального и невозможность объективного знания. Реляционизм – это позиция, согласно которой знание всегда знание с определённой точки зрения; это не делает его менее знанием, но требует всегда соотносить его с позицией, из которой оно производится».

Различие между двумя позициями можно схематизировать следующим образом.

Релятивизм утверждает: поскольку всякое знание производится из конкретной позиции, и поскольку все позиции равноценны, – истина как таковая недостижима, всякое знание «правда для данной позиции» и не более. Это ведёт к интеллектуальному параличу: если истина недостижима, зачем вообще производить знание? Релятивизм деструктивен.

Реляционизм утверждает нечто иное и значительно более конструктивное: знание всегда реляционально – то есть оно всегда связано с конкретной социально-исторической позицией, из которой производится. Это не отменяет истину – это переопределяет условия её достижения. Истина достигается не устранением позиционированности (что невозможно), а прозрачностью относительно неё и последующим синтезом частичных перспектив в более полную картину.

Метафора, которую сам Мангейм использует, чрезвычайно точна: наблюдатель на движущейся лестнице видит мир иначе, чем наблюдатель на статичной платформе. Это не значит, что один из них «видит неправильно» – это значит, что обоим нужно знать, на какой лестнице и в каком направлении они движутся, чтобы интерпретировать своё восприятие корректно. Несообщение о скорости и направлении движения – и есть эпистемическая нечестность.

Три ключевых тезиса «Идеологии и утопии»

Операциональная конструкция реляционизма в главной работе Мангейма строится на трёх взаимосвязанных тезисах.

Тезис первый: существенная детерминация знания (Seinsverbundenheit des Wissens). Знание в гуманитарных и социальных науках – в отличие от формальных дисциплин – не является экстра-социальным. Подход к проблеме, уровень её формулировки, степень абстракции, выбор концептуального аппарата – всё это детерминировано социально-историческим бытием познающего субъекта. Это не означает «ложности» – это означает «датируемости»: как произведение искусства несёт в себе черты своей эпохи, так и знание несёт в себе черты социальной позиции своего производителя. Мангейм называет это perspectivism – перспективизм: у каждой социальной позиции есть своя перспектива, то есть своя система первичных категорий, через которые мир воспринимается и концептуализируется.

Принципиально то, что Мангейм, в отличие от Маркса, не ограничивает детерминацию классом. Помимо классовой позиции, детерминирующими являются: поколение (generation), профессиональная среда, национальная культура, религиозная традиция, географическое положение. Для настоящей монографии это принципиально: ангажированность журналиста или политика – не просто функция экономических интересов, а многомерная координатная система, включающая все эти параметры одновременно.

Тезис второй: тотальная идеология как аналитический инструмент, а не обвинение. Расширение понятия идеологии с «особенного» (конкретное ложное утверждение, выгодное конкретному актору) до «тотального» (вся система категорий и форм мышления, характерная для данной социальной позиции) является принципиальным методологическим сдвигом. Когда мы говорим о «тотальной идеологии» мыслителя или социальной группы, мы не обвиняем их в сознательном обмане – мы описываем структуру их перспективы. Это дескриптивный, а не нормативный акт. Именно это разграничение лежит в основе перехода от «обвинения в лжи» к «картографированию координат»: концепция координат объективности в части III данной монографии является по сути аналитическим применением тотальной идеологии Мангейма к конкретным практикам медиа и политики.

Тезис третий: динамический синтез как путь к расширенной объективности. Если невозможна нейтральная позиция «вне», а каждая перспектива частична – то путь к расширению объективности состоит в систематическом сопоставлении перспектив и поиске синтеза, который не устраняет ни одну из них, но обнаруживает их взаимодополнительность. Мангейм называет это «динамическим синтезом» (dynamic synthesis). Он не претендует на полноту или окончательность – это исторически обусловленный, пересматриваемый синтез, более полный, чем каждая из входящих в него перспектив, но не претендующий на роль абсолютной истины. Это принципиально для Метафизики удержания: синтез – не закрытое суждение, а удержанная открытость более широкого горизонта.

Свободно парящая интеллигенция: попытка решения и её критика

Предложенный Мангеймом ответ на вопрос о субъекте динамического синтеза является одновременно наиболее амбициозным и наиболее уязвимым элементом его системы. Мангейм вводит понятие freischwebende Intelligenz – «свободно парящей», или «социально непривязанной», интеллигенции. Это относительно бесклассовый страт интеллектуалов, которые – в силу особой природы своего образования и вовлечённости в множественные культурные традиции – способны занимать позицию, относительно менее детерминированную конкретным классовым или групповым интересом, и тем самым производить более синтетическое знание.

Критика этой конструкции была немедленной и масштабной. Бурдьё охарактеризовал «свободно парящего интеллектуала» как «своеобразную фантазию о социальном полёте, являющуюся историческим субститутом претензии на абсолютное знание». Аргумент убедителен: Мангейм не устранил проблему позиционированности – он просто постулировал социальный страт, в котором она предположительно менее остра, не объяснив, на каком основании это возможно после того, как он сам установил всеобщность перспективизма. Позднейшие исследователи (Леппениес, Коузер) также указали: академические интеллектуалы имеют свои собственные институциональные интересы, профессиональные нормы и социальные позиции – они не «парят», они просто находятся в другом, более артикулированном типе ангажированности.

Сам Мангейм в поздних работах фактически ревизировал эту позицию. В «Планировании для свободы» он переключился с «медиатора перспектив» на «социального терапевта» – то есть фактически принял, что интеллектуал является engaged актором, а не надклассовым синтезатором. Это признание открывает возможность более честной теоретической рамки: не «свободно парящий», а рефлексивно ангажированный – тот, кто производит знание из определённой позиции и одновременно прозрачен в отношении этой позиции.

Реляционизм как методологический инструмент: что это означает операционально

Независимо от дискуссий о статусе свободно парящей интеллигенции, методологическая конструкция реляционизма Мангейма сохраняет полную аналитическую силу и является непосредственным предшественником концепции координат объективности. Её операциональное содержание следующее.

Каждое суждение – политика, журналиста, эксперта – должно рассматриваться как функция двух компонентов: (1) социально-исторической позиции его производителя (класс, профессия, поколение, институциональные зависимости, национальная и культурная принадлежность) и (2) перспективы, структурирующей восприятие из этой позиции (какие явления видимы, какие невидимы; какие категории первичны, какие отсутствуют; какие проблемные рамки доступны). Понять суждение – значит понять его как функцию этих двух компонентов, а не как изолированное высказывание о реальности, истинное или ложное само по себе.

Это не ведёт к выводу «суждение N ложно, потому что производитель занимает позицию X». Это ведёт к выводу: «суждение N является релевантным, значимым и, возможно, продуктивным внутри своей перспективы – и его пределы, то есть то, чего эта перспектива не видит, становятся видимы при сопоставлении с иными перспективами». Именно поэтому Мангейм настаивает: «каждая идеология ограничена перспективой, подлежит коррекции – и тем не менее продуктивна в производстве знания». Ограниченность перспективы – не повод её отвергнуть. Это повод её картографировать.

Мангейм и стандартные нормы журналистской «объективности»

Из реляционизма вытекает разрушительное следствие для нормативной концепции журналистской «объективности», сформулированной Липпманом и встроенной в стандарты профессионального репортажа XX века. Липпман различал «объективность метода» и «субъективность репортёра» – и призывал к методологической дисциплине, устраняющей влияние второго на первую. Мангейм делает невозможным само это различение: метод – тоже позиция. Выбор, что считать «фактом», как его отбирать, что является «значимым контекстом», а что «нерелевантной деталью», – всё это структурировано перспективой производителя, которую методологическая дисциплина может осознать и сделать прозрачной, но не устранить.

Это не означает, что профессиональные стандарты бессмысленны – они значимо ограничивают произвол. Это означает, что они производят не нейтральность, а структурированную ангажированность, форма которой определяется нормами конкретного профессионального поля, его институциональными зависимостями и историческим моментом. Именно поэтому концепция координат объективности, разрабатываемая в части III, не требует нейтральности – она требует рефлексивной прозрачности: картографирования позиции и её детерминант как явного, а не скрытого параметра оценки суждений агента.

Мангейм и Метафизика удержания: конвергенция двух систем

Система Мангейма и Метафизика удержания конвергируют в ключевом концептуальном пункте, хотя разрабатываются в принципиально разных теоретических регистрах.

Мангейм устанавливает: знание всегда перспективно, позиция неустранима, но прозрачность позиции является условием более широкой объективности. Метафизика удержания устанавливает: промежуток является продуктивным онтологическим пространством; принудительное закрытие – в том числе закрытие под видом нейтральной «объективности» – является онтологическим насилием над этим пространством. Синтез этих двух систем даёт следующую операциональную норму: честная перспективность – это позиция, которая (а) знает о своей перспективности, (б) прозрачна в отношении детерминант этой перспективы и (в) именно поэтому не закрывает промежуток, а маркирует его как пространство, в котором иные перспективы остаются релевантными.

Это принципиально отличается как от нейтральности (которая скрывает перспективу под видом её отсутствия), так и от необузданной ангажированности (которая закрывает промежуток, настаивая на единственности своей перспективы). Именно эту позицию – рефлексивно ангажированного, картографически прозрачного голоса – описывает следующий параграф в терминах Донны Харауэй, а затем часть III разворачивает операционально как систему координат объективности.

§3.2. Донна Харауэй: ситуированное знание и парадокс «взгляда ниоткуда»

Предыдущий параграф установил, что реляционизм Мангейма является теоретической основой для понимания неустранимой позиционированности всякого знания – и что эта позиционированность не является пороком, а является условием производства знания. Донна Харауэй, работая в традиции феминистской эпистемологии и философии науки, предложила аргумент, который в нескольких отношениях радикализирует и операционализирует мангеймовский реляционизм. «Situated Knowledges: The Science Question in Feminism and the Privilege of Partial Perspective» (1988) – один из наиболее цитируемых философских текстов второй половины XX века (по данным Google Scholar – более 38 000 цитирований) – формулирует позицию, ставшую эпистемологическим основанием всей программы данной монографии: только частичная перспектива обещает объективное видение.

Исходный парадокс: метафора зрения как эпистемологический ключ

Харауэй организует свой аргумент вокруг метафоры зрения – не случайно: именно зрение в западной культуре является доминирующей метафорой познания («теория» – от греческого theorein, «смотреть»; «точка зрения», «взгляд»). Визуальная метафора несёт в себе специфическую структуру: она предполагает наблюдателя, объект наблюдения и – критически – позицию наблюдателя.

Традиционная эпистемология, от Декарта до позитивизма, сделала принципиальную ставку на устранение позиции как условие объективности. Метод должен работать так, чтобы личность, пол, класс, национальность, историческая эпоха наблюдателя не влияли на результат. Идеал – «взгляд ниоткуда», наблюдатель без тела, без истории, без позиции. Именно этот идеал Харауэй атакует с первых строк эссе – и именно называет его «бог-трюком» (god-trick).

Харауэй пишет прямо: «Релятивизм и тотализация – оба суть „бог-трюки“, обещающие видение отовсюду и ниоткуда одновременно и в равной мере». Это двойная характеристика – потому что, как будет показано, речь идёт о двух формах одного и того же жеста.

Первый «бог-трюк»: тотализация

Первая форма бог-трюка – то, что Харауэй называет тотализацией – претензия на «взгляд ниоткуда» (view from nowhere), на всеобщее, бестелесное, трансцендентное знание. Это та самая «объективность», которую репрезентирует Наука с заглавной буквы – нейтральный наблюдатель, лишённый субъективности, описывающий реальность «как она есть» вне зависимости от своей позиции.

Харауэй описывает эту претензию следующим образом: это «завоевательный взгляд ниоткуда» (conquering gaze from nowhere), который претендует быть бесплотным и при этом материализующим – «видеть, оставаясь невидимым, представлять, ускользая от представления». И здесь – центральный тезис Харауэй: эта претензия не является нейтральной. Она является специфической, конкретной, исторически и социально локализованной позицией – позицией «Человека, Белого, Одного Бога, чей Глаз производит, присваивает и упорядочивает всё различие». Нейтральность «взгляда ниоткуда» – это маскировка конкретной перспективы под универсальную.

Следствие для данной монографии принципиально: журналист, политик или эксперт, утверждающий «я просто излагаю факты», «у меня нет позиции», «это объективный анализ», – не становится тем самым нейтральным. Он совершает тотализирующий жест: скрывает конкретную позицию под претензией на её отсутствие, лишая аудиторию возможности картографировать её ограничения. В терминах Метафизики удержания: он закрывает промежуток между своей позицией и иными, делая его невидимым – и тем самым совершает наиболее изощрённое принудительное закрытие промежутка.

Второй «бог-трюк»: релятивизм как его зеркальный двойник

Харауэй настаивает: альтернативой тотализации является не релятивизм – и здесь её тезис является наиболее контринтуитивным и принципиально важным.

«Релятивизм – это способ быть нигде, претендуя быть везде одновременно». Эта формулировка требует развёртки. Релятивизм утверждает: поскольку все позиции исторически и социально обусловлены, никакая из них не имеет привилегированного статуса; всякое знание «верно для данной позиции» и не более. Это кажется противоположностью тотализации – скромная позиция вместо претензии на абсолютную истину. Однако Харауэй показывает: структура обеих позиций идентична.

Тотализация говорит: «Я вижу всё из точки, которая не является точкой». Релятивизм говорит: «Все видят одинаково мало из точек, которые равноценны». Обе позиции устраняют конкретность локации – только тотализация делает это через претензию на надлокальность, а релятивизм – через утверждение равноценной бессильности всех локаций. В обоих случаях конкретная ответственная позиция – «я вижу из этого места, с этими ограничениями, и именно поэтому могу видеть то, чего не видно из другого места» – исчезает.

Харауэй формулирует критический критерий: «Ответственность означает способность быть призванным к ответу. Знание, которое не может быть локализовано, является безответственным знанием». Релятивизм, объявляющий все позиции равноценными, делает невозможным предъявить к ним требование: ты видишь мир из этого места – покажи, что отсюда видно, а что не видно. Именно это требование является операциональным ядром концепции координат объективности.

Архитектура ситуированного знания

Позитивная программа Харауэй, известная как situated knowledges – ситуированное знание, – строится на трёх взаимосвязанных принципах.

Первый принцип: воплощённость (embodiment). Знание производится телесно: наблюдатель имеет тело, находящееся в конкретном месте в конкретный момент – и это определяет, что видимо и что невидимо. Абстракция от тела не производит нейтральность – она производит специфический вид слепоты: слепоту к тому, что невидимо именно из этого воплощённого места. Объективность не достигается де-воплощением – она достигается рефлексией об ограничениях конкретного воплощения.

Второй принцип: локация как ресурс, а не ограничение. Харауэй совершает принципиальный концептуальный переворот: частичная перспектива – это не недостаток, который нужно преодолеть. Это эпистемический ресурс: «только частичная перспектива обещает объективное видение». Именно потому, что ты видишь из конкретного места, ты видишь некоторые вещи с недостижимой для тотализирующего «взгляда ниоткуда» точностью и детальностью. Видение с периферии обнаруживает то, что центральная позиция структурно не может заметить.

Третий принцип: частичное соединение без тотализации (partial connection without totalization). Поскольку каждое ситуированное знание частично, более широкое знание производится через сопоставление частичных перспектив без их поглощения одна другой. Харауэй описывает это как «создание сетей связей» (webs of connections): не синтез в гегелевском смысле снятия противоположностей, а диалог позиций, сохраняющих свою конкретность. Это принципиальный момент: объективность достигается не устранением частичностей, а их совместным рассмотрением при сохранении каждой из них.

«Мятежная объективность»: не нейтральность, а ответственность

Харауэй предлагает переопределить само понятие объективности. Традиционная объективность = нейтральность = устранение позиции. Феминистская объективность Харауэй = ответственность за позицию + прозрачность её ограничений.

Она формулирует это прямо: «Феминистская объективность – это знание об ограниченном месте и ситуированном знании, а не о трансцендентности и расщеплении субъекта и объекта. Она позволяет нам стать ответственными за то, что мы учимся видеть». «Ответственными за то, что мы учимся видеть» – это не просто нормативный призыв. Это операциональное требование: агент производства знания должен быть способен объяснить, почему из его позиции видно именно это, а не иное; что из его позиции не видно; какие зависимости определяют его перспективу.

Именно это делает позицию призываемой к ответу (accountable) – и только призываемая к ответу позиция может претендовать на статус эпистемически серьёзной. Позиция, скрывающая свою локацию под претензией на нейтральность, является, в строгом смысле Харауэй, безответственной – то есть лишённой эпистемического статуса, поскольку она не может быть проверена, оспорена или скорректирована.