Цветок для садовника

На пороге стоит парень. На вид он мой ровесник или чуть старше. Белая футболка и шорты так щедро уделаны краской. Синие, зеленые, грязно-серые мазки покрывают его запястья, пальцы и даже левую щеку, прямо у шрама, тянущегося от скулы к самому глазу. Он явно это все и сам видел, когда направлялся к нам.

От него за версту несет свежим художественным лаком и едкими пигментами. Этот резкий, наглый запах разрезал стерильную парфюмерную песню наших цветов так быстро, что я почти зауважала этого нахала.

Мы обменялись любезными приветствиями. Парень лениво оглядел помещение, задерживая взгляд сначала на луже конденсата, затем на наших недовольных лицах, и тонкие губы тронула едва заметная усмешка.

— Простите, — выдал он тоном, в котором извинениями даже не пахнет. – Кажется, я не вовремя.

Мама неуловимо изменилась в лице. Для нее этот визит в разгар семейной сцены как пощечина репутации премиального цветочного агентства. Но она среагировала как первоклассная актриса триллеров: маска ярости мгновенно сменилась улыбкой доброй цветочной феи.

— Напротив! Добро пожаловать, — пропела она приторным голосом.

Повернувшись ко мне, она процедила сквозь зубы, не меняя выражения лица:

— Грейс, будь добра, вытри то, что ты натворила.

Я молча попятилась со шваброй под аккомпанемент бабушкиного инструмента. Бабуля, к слову, даже ухом не повела и продолжала свою медитативную казнь цветов, искусно делая вид, что ее здесь вовсе нет.

Щелк. Щелк. Щелк.

И почему мамин взгляд всегда заставляет мои поджилки трястись? Это такое жуткое зрелище: губы улыбаются клиенту, а глаза обещают сделать из моих костей отличное удобрение для ее комнатных растений. Считается ли такое решение ландшафтным дизайном на костях?

— Чем мы можем вам помочь? — вкрадчиво поинтересовалась мама.

Парень сделал пару шагов вглубь зала, где я с покорностью рабыни размазывала воду по шахматной плитке. Теперь на месте лужи красуются влажные разводы. Абсолютно не смущаясь своего внешнего вида, он принялся разглядывать ведра. Прошелся вдоль холодильника и, явно затягивая паузу, наконец выдал:

— Мне нужны цветы.

Он повернулся и уставился прямо на меня, застывшую в обнимку со шваброй. Мое замешательство, видимо, подстегнуло его продолжить вести себя колко:

— Но, глядя на общую картину… кажется, они у вас сейчас не в лучшем состоянии.

Если этот нарцисс хотел поинтересоваться природой лужи, мог бы сделать это менее ублюдским способом. Цветы в полном порядке, но его манеры оставляли желать лучшего. Мама сделала мне едва заметный знак подбородком в сторону лестницы. Мол, исчезни.

Тут в игру внезапно вступила бабушка. Она высказалась в пространство, ни разу не взглянув на парня:

— Справа тоже есть стеллажи, молодой человек. Если вам ничего не приглянется — в Челси полно других лавок.

Я ошалело замерла. Мама благодарно улыбнулась ей, хотя та даже не смотрела. Для Элиз Хоторн осадить наглеца было делом одной секунды, но маму вся эта ситуация явно выбила из колеи. Она злится.

— Наверх, — одними губами скомандовала мне мамсоль. — Чтобы до ужина я тебя не видела.

— Ну мам!

— Ты плохо слышишь?

Я с грохотом швырнула швабру в угол и рванула к лестнице. Схватившись за холодные металлические перила в виде серебристой травы, я почувствовала, как обида горячей волной подкатывает к горлу. В глазах и носу защипало. И тут меня понесло. Сорвало предохранители.

— Ах, цветы?! — Я резко развернулась на третьей ступеньке, глядя на парня сверху вниз. — И какие же именно вам угодны, ваше колючее величество? Или вы явно ошиблись лавкой, поскольку гипсовые цветы продаются напротив!

Я тут же поймала ошеломленный взгляд мамы. Подозреваю, бабулин язык тоже закостенел от шока. Парень явно не ожидал такого в свой адрес. Да и я от себя такого не ожидала. В бутике ненадолго застыли все и лишь тихо играет из невидимых колонок, будто до этого и не звучала Gymnopédie №1 Эрика Сати.

— Извините, — быстро сориентировалась мама, натянув фальшивую улыбку.

— А вообще у нас же премиальный сервис! — выплюнула я с верхней площадки. — Широкий спектр услуг: букеты на заказ, авторские вазы, может, и гипсовые цветы заменим специально для вас на самодельные из оригами, если вы ошиблись!

Бабуля Элиз с размаху хлопнула секатором по бетонному столу:

— Грейс! Достаточно!

Мамины каблуки уже стучат по ступенькам. Она железной хваткой ногтей вцепилась в мой локоть — до боли — и поволокла за собой в квартиру. Снизу донеслось, как бабушка берет инициативу в свои руки: «Какие цветы, молодой человек?» Голос у нее, надо признать, оставался безупречно вежливым. Парень что-то ответил, но из-за грохота нашего топота я расслышала только его спокойную, бархатистую интонацию.

Впрочем, перед тем как меня утащили, я успела заметить, как уголки его губ поползли вверх. Эта мимика и острая улыбка… Меня словно током прошибло.

Я уже видела его раньше.

***

10:14. Апрель. Роял-Холлоуэй, корпус кафедры изобразительного искусства. Портфолио-просмотр

В такие дни сильнее всего боишься показаться самозванцем. Вокруг меня блуждают люди, окончившие художественные школы или имеющие за плечами мощную базу. Отсутствие официального образования высасывает остатки уверенности, превращая в испуганного ежика в тумане. В такие моменты больше всего боишься привлечь к себе внимание «не тех» людей.

Апрель в Лондоне — это всегда синоптический кризис. Никогда не знаешь, ливанет через минуту или нет; зонт нести лень, но без зонта страшно высунуть носа. Родители по уши в работе, а я из-за дикого предэкзаменационного мандража просто не смогла сесть за руль. Морелла сдавала свои вступительные на филологический в другой день и по личным причинам отвезти меня не получилось, так что группа поддержки отсутствует. Именно поэтому я сорок минут тряслась в электричке от Ватерлоо, наблюдая, как плотная кирпичная застройка Лондона постепенно рассыпается, уступая место сочной пригородной зелени и полям.

Кампус Роял-Холлоуэй вырос прямо за станцией. Огромный замок из красного кирпича, готические башни, флюгеры. Он выглядит в точности как на глянцевых буклетах, только в разы монументальнее. В холдинг-зале уже сидели абитуриенты, когда я вошла. Огромные папки с работами были у всех, кроме одного странного парня. На нем строгая цвета индиго рубашка с закатанными рукавами и черные брюки.

Лица у всех присутствующих выражают стандартный набор: нервный тик, крайняя степень истощения и глухая агрессия (я не исключение).

В моей папке лежит всего двенадцать листов. Я отбирала их три мучительных месяца. Меняла, выбрасывала, возвращала обратно. В итоге оставила то, что было безупречно с точки зрения техники, а не просто красивенько; чистые ботанические зарисовки карандашом, несколько листов с набросками серым линером. Под конец решила добавить еще один большой лист ранункулюса крупным планом, хоть он мне и кажется самым бесполезным из всех работ. Мама была свято уверена, что я сутками готовлюсь к экзаменам по математике и статистике, для чего мне и требовались тонны бумаги формата А4. Это не было стопроцентной ложью, и я действительно готовилась, параллельно. На случай, если с искусством все полетит к чертям. Мне повезло: расписание экзамена по математике совпало по дню с творческим конкурсом, разница составляла два с половиной часа. Но все основное время пожирала чертова папка. Об этом знали все, кроме Азелии Хоторн.

В зале ожидания было человек восемь. Девочка азиатской внешности судорожно раскладывала свои рисунки на стуле и складывала их обратно по кругу. Высокий парень в углу гипнотизировал потолок. Я забилась к окну, воткнула наушники с Чайковским — плевать, лишь бы заглушить стук собственного сердца, и замерла.

Меня вызвали второй. Комната приемной комиссии оказалась крошечной: стол, за ним трое профессоров маминого возраста. Один из них лениво листал мою распечатку заявления. Я разложила свои двенадцать листов.

Молчание длилось вечность. Эта рабочая тишина буквально поедала кусками мою и так израненную душу. Они просто смотрели. Затем женщина в строгих очках выудила ранункулюс и подняла его к свету. Мужчина листал наброски линером, а третья преподавательница даже не была заинтересована.

— Вы рисовали это с натуры? — прервала тишину женщина с ранункулюсом.

— Да. В бутике. В цветочном… У нас семейный бизнес. И там даже теплица есть.

— Сколько времени ушло на этот лист?

— Около часа. На этот... Остальные по-разному.

Щеки обожгло яростным румянцем. И снова эта тишина, пожирающая изнутри. Профессор положила рисунок на место.

— Спасибо, Грейс. Можете подождать в холле.

И все? Вот так? Никакой критики, никаких похвал. Просто подождите в холле?!

Я трясущимися руками сгребла работы и вышла. Сил не было уже вообще. В этом полуобморочном состоянии я просидела на жесткой деревянной скамье минут двадцать. Потом из дверей вылетела девушка с длинным конским хвостом черного цвета и заплаканными глазами, хотя за дверью никто не кричал. Атмосфера накалялась. Все сидели, уткнувшись в телефоны. Если бы я провела там еще десять минут, мои нервы сгорели бы со звуком лопнувшей струны. На математику сил нет уже точно.

Нахрена я вообще поверила в себя?

Парень, что без папки сел рядом со мной у окна. Когда тот мужчина, что сказал мне подождать, наконец вышел, они долго шептались с этим парнем, изучая какой-то официальный бланк и только потом пригласили пройти на практическую часть. Из восьми человек только пятерых, включая меня, допустили в аудиторию, пропахшую известкой, подрамниками и едким лаком. Нас заставили рисовать куб. Из-за дикого стресса я не смогла поймать фокус. Я отлично делала это в десять лет, но мама выдернула меня из художки до того, как нам нормально объяснили законы перспективы и прочее. Поэтому я делала то, что умела лучше всего — смотрела на других; как они держат карандаш, как вытягивают руку, зажмурив один глаз, отмеряя пропорции грифелем. Мне важен был сам процесс, механика движений и их логика.

Этот парень тогда зашел в аудиторию с нами, но как наблюдатель. И он заметил, как я безбожно копирую чужие действия, хотя у нас разный угол обзора. И улыбнулся точно так же остро, как сегодня, овеянный запахом лака и испачканных в пигментах рук. Я тогда уставилась на него как идиотка, чувствуя, как лицо заливает краской. Я была уверена, что он меня не запомнит. Его серые глаза, похожие на лондонский туман, сразу показались мне плодородными для одержимости.

На обратном пути в электричке я тупо смотрела, как Лондон снова пожирает поля, наползая высотками и серыми мостами через Темзу. Папка на коленях казалась мне булыжником, хотя в ней ничего не изменилось. Двенадцать листов. Три месяца жизни.

Может, ну его к черту?

Вход в нашу квартиру располагается с заднего двора, через крошечный закрытый палисадник. Папа работает сегодня у себя в кабинете. Я тихо зашла, намереваясь спрятать папку в его шкаф. Но стоило мне приоткрыть дверь, как он резко рявкнул, даже не отрываясь от экрана ноутбука, поди снова забитого какими-то таблицами:

— Закрой дверь, Грейс! Не до тебя сейчас, я занят!

Из кабинета сильно несет табачным дымом, а лицо отца выглядит серым и затравленным. Я сглотнула подступивший ком, молча развернулась и унесла папку к себе, а затем отправилась смывать с себя этот бесконечный, провальный день.

Гла