Точка замерзания

Максим Андрющенко

Точка замерзания

Глава 1

Часть 1

Глава 1. Элин. «Прайс-лист»

Доллар пробил отметку, которую в моём бизнес-плане обводили красным трижды — чтобы уж точно заметить. Сто девять и шестьдесят. Я смотрела в экран ноутбука и чувствовала, как где-то под ложечкой сворачивается холодный узел.

Партия свитеров зависла где-то между Стамбулом и таможней. Поставщик прислал смайлик и три слова: «Пересчитываем. Ждите. Курс же». И я пересчитывала. Уже час, уже два, а наценка превращалась в тыкву ровно в тот момент, когда я пыталась сделать её хоть сколько-нибудь приличной. Аренда павильона, процент эквайрингу, налог, логистика — все эти слова были кирпичами, из которых я пыталась построить дом, а получался склеп.

Телефон пиликнул. Лера.

«Ну что, бизнесвумен, как там твой страж порядка? Опять на работе?»

Я хотела ответить честно: да, опять, и это бесит. Но вместо этого набрала нейтральное «да». Лера всегда умела задавать вопросы, которые царапали. Мы дружили с универа, но в последнее время её забота напоминала пинцет — она лезла в самые чувствительные места и зажимала.

«Ты слишком мягкая с ним, — вспомнила я её недавний вердикт. — Мужик должен чувствовать, что ты планка, а не перина. Особенно сейчас, когда всё летит в тартарары. Расслабится — сядет на шею».

Я отложила телефон и открыла заметки. Там у меня висел «Список целей на квартал». Я переименовала его в «Список целей НАШИХ на квартал» — это звучало душевнее, но по сути оставалось тем же: KPI для двоих. Пункт первый: «Финансовая подушка (хотя бы 150 тысяч)». Пункт второй: «Мартину — рассмотреть варианты перехода в частную охрану или повышения до капитана». Пункт третий: «Элин — закрыть контракт с новым поставщиком и выйти в ноль». Дальше шли даты, дедлайны, ответственные.

Я писала этот список, потому что иначе было страшно. Мне двадцать пять, и я смотрела на мать, которая в мои годы уже стирала пелёнки и забыла слово «карьера». Она была хорошей женщиной — и осталась ни с чем, когда отец ушёл к той, что не стирала пелёнок, а ходила на шпильках и говорила слово «дивиденды». Я не собиралась повторять этот сценарий. Я собиралась быть партнёром, а не фоном. Женщиной с планом. Женщиной, которая держит вожжи.

В двери заскрежетал ключ. Второй час ночи. Я специально не ложилась: во-первых, свитера, во-вторых, я хотела, чтобы он увидел — я жду. Я не сплю, я не просто тёплый бок под одеялом, я здесь, со своими расчётами, и готова говорить о будущем.

Мартин вошёл, стягивая форменную куртку. От него пахло морозом, металлом и чем-то ещё — чем-то затхлым, как из чужих квартир, куда заходят по вызову. Под глазом набухала свежая царапина.

«— Ты опять в телефоне», — сказал он без упрёка. Просто констатировал.

— Я пытаюсь понять, не в минус ли я торгую, — ответила я, не отрываясь. — И кстати, я составила список наших целей на квартал. Ознакомься, пожалуйста.

Он замер на полпути к ванной. Рукава куртки висели, как пустые. Я видела, как напряглись его плечи — те самые, на которых он носил меня однажды через лужу, когда мы были совсем другими, два года назад. Тогда не было списков. Тогда были поцелуи в ключицу и слово «справимся», которое он говорил мне в макушку.

Но сейчас — сейчас экономика, курс, аренда, и тренд «ты должна держать планку». Плюс Лера. Лера всегда говорит: «Если ты его не пинаешь, его пинает жизнь, и он благодарит её, а не тебя».

— Элин, можно список утром? — он провёл ладонью по лицу, задержался на царапине. — У меня смена была… Сам не знаю, как ноги принесли. Двоих за драку в разработку сдал, один висяк закрыли. Я даже не обедал.

— Утром у меня планёрка с потенциальным поставщиком, — отрезала я. — И доллар опять пробил потолок. Мы не можем позволить себе «давай утром». Ты же сам говорил, что хочешь семью. Семья — это проект, Мартин. А проект без финансового плана в такой стране — это банкротство.

Слово «банкротство» щёлкнуло в воздухе, как сломанный тумблер. Я сама не ожидала, что оно выскочит таким острым. Мартин посмотрел на меня — долго, молча. Не обиженно. Хуже. Устало, как смотрят на человека, с которым больше не спорят.

— Хорошо, — сказал он. — Оставь на столе.

И ушёл в душ.

Я осталась одна с ноутбуком и списком. Из ванной донеслась вода, но кроме неё — ничего. Раньше он там пел. Фальшивил ужасно, жутко, я кричала «прекрати», и он смеялся. Сейчас было тихо. Только шум воды, и под ним — что-то невысказанное. Что-то, что я сама загнала внутрь, потому что слова «я скучаю» казались мне слабостью, а «я боюсь без тебя» — предательством того образа сильной женщины, который я лепила из себя последние полгода.

Телефон снова мигнул. Лера.

«Ты ему уже показала список?»

Я набрала «да». Три точки в чате. Ответ: «Умница. Не давай слабину».

Я отложила телефон экраном вниз. За окном выла метель, и где-то в этой метели, в спальном районе спал город, у которого не было ко мне никакого снисхождения. Курс доллара, чужая зависть, холодная постель.

Я придвинула к себе список и дописала пятый пункт: «Элин — перестать бояться».

Не знаю пока, что это значило. Просто слова, которые я не смогла не дописать.

За окном начинался рассвет. Мартин так и не вышел из ванной.

Глава 2

Глава 2. Мартин. «Сырая земля»

Я не пел в душе, потому что не было сил даже тихо выругаться.

Вода хлестала по плечам, почти кипяток, но холод изнутри не уходил. Он поселился там, где-то в районе грудной клетки, когда я увидел её глаза поверх экрана ноутбука. Не глаза — два синеньких огонька, отражающих Excel-таблицу и слово «банкротство», которое она швырнула мне, как перчатку. Я стоял в душе и думал о том, что два года назад она встречала меня с порога, прыгала, как щенок, и кричала: «Ну рассказывай, что у тебя сегодня, рассказывай, я соскучилась». А теперь она встречает меня KPI.

Я выключил воду и долго стоял, глядя на запотевшее зеркало. Там отражался мужик двадцати семи лет, с царапиной под глазом (алкаш в задержании дёрнулся неудачно), с синяком на рёбрах (лестничная клетка, хрущёвка, алкоголик с монтировкой) и с какой-то новой, незнакомой складкой у губ. Я провёл пальцем по этой складке. Она была жёсткая. Я ещё помнил, как выглядело моё лицо, когда я смеялся. Сейчас оно забывало это делать.

Вытерся. Элин уже спала — или делала вид, что спала. Свет ноутбука погас, и она лежала, свернувшись калачиком, спиной ко мне. Я лёг рядом, стараясь не разбудить. От её волос пахло чем-то дорогим — она покупала шампунь втридорога, потому что «имидж для бизнеса — это всё». Я лежал и смотрел в потолок, и слушал, как за окном воет подземка, и думал: «Что я делаю не так?».

Утром я уехал затемно. Она ещё спала.

Мой отдел сидел в старом здании на окраине — облупленный фасад, вечно текущая крыша и запах советской столовой, который въелся в стены ещё при Брежневе и не собирался уходить. На парковке стояли четыре «Лады» с ржавыми порогами, одна «Тойота» начальника и мой «Рено», который я чинил по выходным у друга в гараже, потому что сервис стоил как полкрыла.

В дежурке уже гудел телевизор. По «России-24» говорили про ключевую ставку — опять повышают, уже который раз за год. Дикторша с безупречной причёской рассказывала, что кредиты теперь «инструмент не для всех», и я машинально прикинул: ипотеку нам точно не дадут. Не в этой жизни.

— Сан Саныч, — кивнул я дежурному. Тот в ответ только рукой махнул: мол, проходи, там уже всё кипит.

В кабинете оперов сидели Костя и Макс. Костя пил растворимый кофе из кружки с надписью: «Лучшему папе» (подарок дочери, он ею гордился), Макс тупо пялился в сводку.

«— О, Мартин», — сказал Костя, не оборачиваясь. — У тебя синячище под глазом. Элин, поди, заругает?

— Уже, — буркнул я и сел за свой стол. — Не за это, правда. За другое.

Костя хмыкнул и углубился в бумаги. Он был старше меня на восемь лет, разведён, алименты, видел дочь по выходным. Когда-то он рассказывал мне, что жена ушла именно из-за работы: «Не выдержала, говорит, достало ждать тебя сутками и не знать, живой ты или нет». Я тогда думал: ну, у нас-то с Элин по-другому. У нас любовь.

Сейчас я уже не был так уверен.

— Слушай, — Макс оторвался от сводки, — тут висяк один из прошлого месяца всплыл. Квартирная кража у профессорши, помнишь? Так вот, участковый облаву в ломбарде делал по другому делу и нашёл брошку. Профессорша опознала.

— Отлично, — сказал я без энтузиазма. — Ещё один бумажный геморрой.

Макс пожал плечами. Он был молодой, двадцать три, только после учебки, ещё не выгорел. Смотрел на работу как на приключение, а не как на бесконечный конвейер из чужого горя. Я ему даже завидовал немного. Помню себя таким же — когда только пришёл, когда думал, что могу что-то изменить. Сейчас, спустя пять лет, я понимал: изменить можно разве что количество отчётов, которые ты успеваешь сдать до конца месяца. Всё остальное — болото.

В обед Костя подсел ко мне. Мы жевали бутерброды, которые он взял из дома (колбаса, сыр — цены на них за полгода взлетели так, что я просто перестал их покупать), и молчали.

— Что у тебя с лицом? — спросил он наконец. — Я не про царапину. Я про то, что ты выглядишь, как побитый пёс.

— Элин сказала, что семья — это проект. А я, видимо, плохой исполнитель.

Костя присвистнул.

— Ну дела. А ты что?

— А что я? Я — ничего. Я ключи оставил и пошёл в душ.

— Слабый ответ, брат.

— Какой есть, — я откусил бутерброд. Хлеб был уже третий день как подсохший.

Костя пожевал, подумал.

— Слушай, может, она просто боится? Сейчас вообще все на нервах. Цены скачут, работы нет нормальной. Может, ей это всё в голову и ударило. Плюс подруги её… Как их там?

«— Лера и Кристина», — сказал я.

— Вот-вот. Я их видел однажды на корпоративе у тебя. Лера эта смотрит так, будто приценивается. Ты бы аккуратнее с ними.

Я кивнул. Про Леру и Кристину у меня была своя теория, которую я не озвучивал. Лера всегда улыбалась мне чуть дольше, чем нужно. Задерживала руку на плече. Смеялась над моими шутками, даже если они были плоскими. Я не дурак, я опер — я умею считывать людей. Лера хотела того, что было у Элин. И когда Элин начинала сомневаться во мне, Лера подливала масла в огонь с выражением искренней заботы на лице.

Но сказать об этом Элин я не мог. Потому что тогда она бы ответила: «Ты просто ненавидишь моих подруг» — и это стало бы ещё одним пунктом в её списке моих недостатков.

— Ладно, — Костя хлопнул меня по плечу. — Заканчивай с этим. Порадуйся лучше: не спалили кофе на протоколы. Уже день удался.

Я попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривая.

В шесть вечера пришла ориентировка: разыскивается подозреваемый в серии краж. Я распечатал фото, приколол к доске. В этом кабинете стены были увешаны лицами — фотороботы, ориентировки, старые сводки. Лица смотрели на меня мёртвыми глазами, и иногда я думал: а какое лицо сейчас у меня? Живое ли оно? Или я тоже стал очередной бумажкой в чьей-то картотеке?

Телефон пиликнул. Я вздрогнул.

«Вечером нужно обсудить твою карьерную траекторию. Я накидала варианты. Элин».

Я смотрел на сообщение и чувствовал, как внутри что-то медленно опускается. Не злость. Не обида. Пустота.

«Карьерная траектория». Она говорила обо мне, как говорят о сотруднике на испытательном сроке. Как о функции, которая должна показывать результат. Как о чём угодно, кроме как о мужчине, который хочет услышать «я тебя люблю» просто так. Просто за то, что я есть.

Я убрал телефон в карман и стал собираться. Костя поднял голову:

— Ты куда? Ещё семи нет.

— Поеду по адресу, — соврал я. — Прогуляюсь.

На самом деле я просто сел в машину и поехал кругами по району. Мимо панелек, мимо ларьков, мимо остановок с уставшими людьми. Март в этом году был лютый — зима не уходила, как будто сама боялась, что следом не весна придёт, а что похуже. За окнами машины проносились серые дома, и в каждом из них, думал я, живут такие же, как я — мужики, которые пытаются быть опорой, но оказываются просто столбом, на который вешают списки.

Я припарковался у своего подъезда, но не вышел. Сидел, смотрел на лобовое стекло и думал.

В кармане снова пиликнуло. На этот раз не Элин. Лера.

«Привет. Как ты? Элин говорит, ты много работаешь. Береги себя. Если что, я всегда на связи. 😊»

Я смотрел на этот смайлик и думал о том, что у змей тоже есть улыбка — просто никто не называет её улыбкой.

Я удалил сообщение и вышел из машины. Под ногами хрустел грязный снег. До двери было двадцать шагов. Двадцать шагов до человека, который называл меня проектом.

И ради которого я всё равно шёл домой. Потому что любил.

Потому что когда-то она встречала меня с порога и не требовала ничего.

Я вошёл в подъезд. Лифт не работал — сломался ещё до Нового года, и управляющая компания, как обычно, кормила обещаниями. Я поднимался пешком на пятый этаж и на каждом пролёте думал: что скажу ей вечером? Скажу ли вообще хоть что-то? Или опять уйду в душ, чтобы не слышать слово «траектория», от которого у меня сводит зубы?

Дверь открылась. Элин стояла на пороге с телефоном в одной руке и распечатанной таблицей в другой.

— Привет, — сказала она. — У меня готовы три сценария. Давай обсудим.

За её спиной на столе лежал список целей на квартал. Пункт первый: «Финансовая подушка». Пункт пятый: «Элин — перестать бояться».

Я не знал, что это значит. Я знал только, что за окном опять начинается метель, а где-то в этом городе есть люди, которые убивают, грабят и предают. И я ловлю их каждый день. Но поймать сердце женщины, которая спит со мной в одной постели, я, кажется, разучился.

«— Давай обсудим», — сказал я тихо и вошёл. — Только сначала налей чаю. Холодно.

Она замерла на секунду, будто что-то вспомнила. Потом кивнула и пошла к плите.

И в эту секунду, пока она стояла ко мне спиной, я закрыл глаза и представил, как она говорит: «Я с тобой, что бы ни случилось». Просто слова. Просто тепло.

Но когда она повернулась, в руках у неё был не чайник, а очередная таблица. И я снова открыл глаза.

Чай был невкусный.

Мы сидели молча, и между нами лежал список целей. Пятым пунктом — «перестать бояться». Я смотрел на это и не понимал: боится ли она меня? Или себя?

Или того, что однажды я не выдержу и просто перестану открывать эту дверь.

За окном выл ветер. Россия, 2026-й. Мы были живы, но что-то внутри нас умирало. И я не знал, как это остановить.

Глава 3

Глава 3. Элин. «Поставщик»

Утро встретило меня тишиной и холодным чайником.

Мартин ушёл затемно. Я слышала сквозь сон, как хлопнула входная дверь — осторожно, почти виновато, будто он боялся меня разбудить. Или будто ему самому было стыдно за вчерашний вечер. За таблицу, которую я положила перед ним. За слово «траектория», которое он проглотил молча, как горькую пилюлю.

Я лежала под одеялом и смотрела в потолок. Там проходила трещина, тонкая, как волос, — с прошлой зимы, когда коммунальщики залили соседей сверху и все разбирательства упёрлись в стену безразличия. Тогда Мартин ходил ругаться, писал заявления, даже грозил прокуратурой. А потом плюнул и сказал: «В этой стране проще самому замазать, чем добиться правды». Он тогда сам купил шпаклёвку и заделал дыру, но трещина осталась. Как напоминание.

Я встала и пошла на кухню. На столе всё ещё лежал список целей на квартал. Пункт пятый: «Элин — перестать бояться». Я смотрела на эту строчку и не узнавала собственного почерка — будто кто-то другой дописал её среди ночи, пока я спала.

Телефон мигнул. Лера.

«Ну что, как прошёл разговор? Ты ему показала варианты?»

Я набрала: «Показала. Он попросил чаю». Отправила прежде, чем подумала, как это выглядит со стороны.

Ответ пришёл мгновенно: «ЧАЮ??? Ты ему про карьеру, а он про чай? Ну здрасьте. Элин, ты же видишь, он саботирует. Мягко, пассивно, но саботирует. Ты ему про будущее — он в душ. Ты ему про ответственность — он про чай. Это классика. Не ведись».

Я читала и чувствовала, как внутри закипает раздражение. На неё? На Мартина? На себя? Я не могла разделить. Лера всегда говорила складно — она умела упаковывать яд в шоколадную обёртку здравого смысла. И я, как дура, каждый раз разворачивала.

Ладно. Потом. Сейчас у меня была планёрка с поставщиком. Тем самым, который должен был заменить старого и которого Лера нашла через своих знакомых — того самого человека с сетью магазинов, про которого она упоминала тогда. Я долго сомневалась, но выхода не было: старый канал рухнул из-за санкций, а товар нужен был позарез.

Я оделась тщательно — белая блузка, пиджак, который стоил мне половину прошлой прибыли. Имидж — это всё. Особенно когда ты женщина в бизнесе, где тебя никто не ждал. Я знала: первое, что они видят — не твой прайс-лист, а твои туфли. Поэтому туфли должны говорить: «Я знаю, что делаю».

Кафе выбрали нейтральное — в центре, но не пафосное. Я приехала на пятнадцать минут раньше, заказала американо и попыталась унять дрожь в коленках.

Поставщик опоздал на пять минут. Мужчина лет тридцати пяти, ухоженный, в костюме, но с какой-то неуловимой неряшливостью в деталях: галстук чуть сбит набок, манжета помята. Он представился Вадимом. Мы обменялись визитками, и я сразу перешла к делу. Кашемировые свитера, турецкое производство, партия триста единиц. Предоплата пятьдесят процентов, логистика через третьи страны, сроки — полтора месяца. Цена, которую он назвал, была чуть выше той, на которую я рассчитывала, но терпимо.

— Курс, — сказал он, разводя руками. — Сами понимаете. Рубль скачет, как пьяный заяц. Все хотят в долларе. Но вам, как для Лериной подруги, я сделаю скидку пять процентов. Из уважения.

И улыбнулся. И в этой улыбке мне почудилось что-то такое, отчего захотелось одёрнуть пиджак. Но я сказала: «Спасибо, ценю». Потому что бизнес. Потому что пять процентов — это пять процентов.

Мы обсуждали детали, но чем дольше он говорил, тем больше я чувствовала себя не партнёром, а девочкой, которой делают одолжение. Он вставлял в деловые фразы что-то личное: «Вы красивая, вам должно везти», «Лера много о вас рассказывала, я уже чувствую себя почти другом семьи», «А ваш молодой человек не ревнует, что вы так много работаете?». Последнее — с усмешкой, от которой у меня скрутило под ложечкой.

«— Это не имеет отношения к нашим договорённостям», — сказала я, стараясь держать лицо.

— Конечно, — он поднял руки в шутливом жесте капитуляции. — Просто человеческое любопытство. У женщин в бизнесе всё иначе. Сложнее. Особенно в наше время.

Я улыбнулась так, будто у меня свело челюсть. Мы подписали предварительное соглашение, но вера в это партнёрство уже дала трещину. Что-то в нём было скользкое. Что-то, чему я не знала названия.

Я вышла из кафе и вдохнула морозный воздух. Март, а всё ещё минус десять. Весна задерживалась, как зарплата бюджетникам.

В такси я открыла соцсети. И лучше бы я этого не делала.

Лента пестрела чужими успехами. Девочка, с которой мы вместе начинали курсы по маркетингу, выложила сториз из своего шоурума — новый интерьер, довольные клиентки, шампанское. Другая — из Дубая, на фоне небоскрёбов, с подписью «Бизнес там, где нет границ». Третья анонсировала «марафон женской силы», который обещал научить «привлекать мужчину, который решит все твои проблемы».

Я смотрела и чувствовала, как тревога внутри меня растёт, как опара. Они все успешны. Они все знают, что делать. А я сижу в такси с предварительным соглашением, которое мне выдали со скидкой и сальной улыбочкой, и в моей квартире лежит список целей, а в моей постели спит мужчина, который на слово «карьерная траектория» просит чаю.

Я не заметила, как набрала Леру.

— Алло?

«— Я встретилась с твоим Вадимом», — сказала я. — Он странный.

— Почему странный? — Лерин голос был участливым, но где-то на дне его булькал смешок. — Нормальный мужик. Связи, деньги, всё при нём. Что не так?

— Он говорил со мной как… Не знаю. Как будто я не бизнес-партнёр, а приложение к своей внешности.

— Ой, Элин, не начинай. Ты слишком остро реагируешь. Тебе скидку дал? Дал. Контракт подписали? Подписали. А что он там улыбается — так это хорошо, значит, ты ему нравишься. Глядишь, и условия будут мягче. Ты женщина, используй это.

— Я не хочу «использовать это». Я хочу, чтобы меня воспринимали серьёзно.

— А ты и так серьёзная. Но можно быть серьёзной и обаятельной одновременно. Это не слабость. Это стратегия.

Я замолчала. За окном проплывали серые дома, облезлые вывески, очередь в «Пятёрочку». У входа стояла женщина с коляской и смотрела в телефон. Я вдруг представила свою мать. Вот так же — коляска, очереди, вечная экономия на себе. И в конце — ничего. Ничего, кроме фразы «я положила жизнь на семью», которую она никогда не говорит вслух, но которую я читаю в её глазах каждый раз, когда она смотрит на мои туфли.

— Ладно, — сказала я. — Поживём — увидим.

Лера повесила трубку. Я осталась одна с тишиной в динамике и с мучительным чувством, что я делаю что-то неправильно. Но что именно — я ещё не понимала.

Вечером Мартин вернулся раньше обычного. Я сидела на кухне и пересчитывала бюджет на следующий месяц. Аренда павильона… Налог… Долг за прошлую партию… Суммы не сходились. Я смотрела в калькулятор и видела дыру, которую нельзя было залатать одной экономией.

Он вошёл, сел, напротив. Усталый. Опять с новым синяком на руке. Я хотела спросить: «Что случилось?». Но изо рта вылетело другое:

— Как твоя зарплата? Были новости?

Он помедлил.

— Задерживают. Обещают в следующем месяце. Но ты знаешь, как это бывает.

Я знала. Именно поэтому меня накрыло. Волна страха, которая копилась весь день, прорвала плотину.

— Мартин, ну сколько можно? — я захлопнула ноутбук. — Ты работаешь сутками, рискуешь жизнью, а в итоге мы сидим на латании дыр. Ты говорил о семье? Так вот семья — это не только «я тебя люблю». Это деньги. Это уверенность в завтрашнем дне. Это когда ты не просыпаешься каждое утро с мыслью, что всё рухнет к чёртовой матери, потому что курс скакнул, поставщик — мутный тип, а зарплата твоего мужчины не покрывает даже аренду!

Он молчал. Долго. Потом тихо сказал:

— Я спас сегодня подростка. Его избили и бросили в сугроб. Я держал его голову, пока ехала скорая, и думал: только бы выжил. А потом пришёл домой, и ты спрашиваешь меня про деньги.

Я замолчала.

Внутри что-то сжалось, но я не дала этому «чему-то» выйти наружу. Потому что выйдет — и придётся признать, что я была неправа. А признать это сейчас означало рухнуть самой. И поэтому я сделала то, что делала всегда, когда мне было страшно, — пошла в атаку.

— Ты всё переводишь в драму, Мартин. Я не про подростка. Я про нашу жизнь. И про то, что ты не хочешь ничего менять.

Он поднялся. Спокойно, как будто внутри у него что-то выключилось.

«— Я меняю», — сказал он. — Я каждый день меняю чью-то жизнь к лучшему. Просто ты этого не замечаешь, потому что это не конвертируется в твой прайс-лист.

И вышел из кухни.

Я осталась одна. Калькулятор всё ещё светился. Там, в цифрах, всё было плохо.

Позже, ночью, я вышла в гостиную. Он спал на диване, отвернувшись к стене. Плед сполз на пол. Я смотрела на его плечи, на его руку с синяком, на его спутанные волосы — и чувствовала только одно: он сдался. Не в жизни — в отношениях. В нас. Он больше не спорит. Он просто уходит спать на диван.

И почему-то вместо жалости это вызвало во мне холодную, колючую мысль: «Он сдался без боя. А я не могу себе этого позволить».

Я подняла плед с пола, но не укрыла его. Просто положила рядом.

И ушла в спальню. Одна.

За окном опять гудела подземка. Где-то далеко, в торговом центре на другом конце города, мой будущий павильон ждал товара, который, может быть, никогда не придёт. А где-то ещё дальше — Лера смотрела мои сториз и улыбалась своему отражению в экране.

Я этого ещё не знала.

Я знала только, что пункт пятый — «перестать бояться» — не работает. Я боюсь до дрожи. Боюсь провала, боюсь нищеты, боюсь стать своей матерью, боюсь потерять Мартина и ещё больше боюсь признать, что я, кажется, сама выталкиваю его за дверь.

Но признать это — значило бы переписать весь список целей.

А у меня на это не было времени. Да и смелости, наверное, тоже.

Глава 4

Глава 4. Мартин. «Ночная смена»

Ночь в этом районе пахла мусорными баками и дешёвым синтетическим табаком. Я стоял, прислонившись плечом к облупленной стене хрущёвки, и ждал, пока Костя договорится с участковым. В кармане лежала пачка сигарет, которую я купил час назад в ларьке у автовокзала. Я не курил уже три года — бросил, потому что Элин сказала, что ей противно целовать пепельницу. Но сегодня купил. Просто чтобы держать в руках что-то, что можно сжечь.