Путь Героя: От смерти к магии

Максим мчался к лесу, петляя, как заяц, чтобы сбить зверя со следа. В голове билась одна мысль: «Деревья! За деревьями он не пройдёт! Не пролезет!»

Он влетел в пролесок, не разбирая дороги, и укрылся за густыми кустами с колючими ветками. Кабан пронёсся мимо, не заметив, и скрылся в чаще, ломая сухие ветки. Топот стада постепенно затих вдали.

Максим сидел, прижавшись спиной к стволу большого дерева, и тяжело дышал. Пот тёк по лицу, смешиваясь с пылью. Сердце колотилось так сильно, что он слышал его стук в ушах.

— Первый день, а уже чуть не сожрали, — прошептал он, пытаясь унять дрожь в руках. — Эларион, ты мог бы предупредить про местную фауну. Хотя бы намёком.

Он подождал, пока топот стихнет окончательно, прислушался — тихо, только ветер шумит в кронах. Еще немного погодя, двинулся дальше в глубь леса, теперь осторожнее, то и дело оглядываясь.

Лес был красивым, но странным. Деревья были выше, чем в его мире — их кроны терялись где-то высоко в небе, а стволы покрывала кора с серебристым отливом, похожая на чешую. Птицы пели на незнакомых нотах — протяжных, печальных. В воздухе пахло не только хвоей, но и чем-то сладким, приторным, напоминающим переспелые фрукты.

Через пару часов Максим остановился на привал. Ноги гудели, спина ныла от непривычной тяжести мешка. Солнце уже слабо пробивалось сквозь кроны, и он понимал, что нужно устроить ночлег, пока не стемнело окончательно. Он нашёл небольшую поляну, окружённую низкими, похожими на ёлки деревьями, с мягкой подстилкой из прошлогодней хвои.

Он собрал хворост — сухих веток вокруг валялось много, лес был живым, но не захламлённым. Камни он набрал в небольшом ручье, протекавшем неподалёку. Вода в ручье была ледяной и прозрачной, а на дне виднелась галька.

Сложив камни в круг, Максим уселся на подстилку из сорванных веток и задумался.

«Эларион говорил про элементы: огонь, вода, земля, воздух, свет и тьма. Как их вызывать? Он сказал — визуализация. Представь образ. Но что значит «представь»? Как представить то, чего ты никогда не видел?»

Он закрыл глаза и попытался представить пучок огня в виде небольшого шара. Вдруг ему вспомнился мультфильм, который смотрел с детьми — там герой создавал огненные шары, проговаривая заклинание. Но Максим не мог вспомнить слов. Они крутились на языке, но ускользали.

Он пробовал снова и снова, представляя, как пламя рождается из пустоты, как искры срываются с пальцев. Ничего не выходило. Ладонь оставалась холодной. Он уже хотел сдаться, решив, что магия — это не его, что он ошибся и дар, о котором говорил Эларион, спит в нём слишком глубоко.

Но вдруг он почувствовал лёгкое тепло.

Сначала на кончиках пальцев, потом по всей ладони — как будто он держал руки над горячей плитой. Открыв глаза, он увидел маленький красно-жёлтый огонёк, размером с грецкий орех, парящий над ладонью. Языки пламени танцевали, будто живые, и не обжигали кожу.

— Получилось! — выдохнул он, и от неожиданности огонёк погас.

Максим не расстроился — он понял, что секрет в сосредоточении. Нужно не просто хотеть, а удерживать образ, чувствовать его. Он снова закрыл глаза, представил огненный шар ярче, чётче, с прожилками оранжевого у основания. Представил, как он греет, как пульсирует в такт сердцу. И когда он открыл глаза, огонёк горел над ладонью, описывая небольшие круги, словно пританцовывая.

Аккуратно, боясь задуть или, наоборот, разжечь слишком сильно, он поднёс его к хворосту. Сухие ветки вспыхнули мгновенно, с тихим треском. Костёр загорелся, отбрасывая тёплый, живой свет на поляну. Тени заплясали между стволами.

Максим откинулся на спину, глядя в небо, где уже загорались первые звёзды — непривычно яркие, крупные, расположенные совсем не так, как дома. Ни одного знакомого созвездия.

— Сегодня я зажёг огонь, — сказал он тихо. — Завтра — что дальше? Может, призову дождь?

Он усмехнулся собственной шутке, но внутри было не до смеха.

Посидев у костра, Максим вспомнил слова Элариона о мане — энергии, которая течёт по телу по невидимым сосудам-каналам. Он сел в позу лотоса, как когда-то делала Аня на йоге. Сначала было неудобно — ноги затекали, спина не держалась прямо. Но он поправился, закрыл глаза и попытался очистить разум.

Сначала ничего не происходило. Потрескивал костёр, шумел ветер, где-то вдалеке кричала ночная птица — монотонно, страшно. Максим думал об Ане, о детях, о том, что они сейчас делают. Представлял, как Соня обнимает куклу, как Лёша прячет под подушку машинку. Потом заставил себя выбросить эти мысли. Они были слишком болезненными, слишком реальными.

Он представил, что внутри него есть пустой сосуд. Пустой и холодный. И вот в этот сосуд начинают капать тёплые капли — одна, вторая, третья. Тепло расползается по груди, спускается в живот, поднимается к плечам, к голове.

Постепенно в груди начало нарастать тепло — сначала едва заметное, такое, что можно было спутать с жаром от костра. Но костёр был слева, а тепло шло изнутри, откуда-то из-под рёбер. Потом оно расползлось по всему телу — до кончиков пальцев, до макушки. Он ощутил пульсацию. Ману. Слабо, но явственно.

— Так вот ты какая, — прошептал он, не открывая глаз.

Он сидел так, пока костёр не начал угасать. Потом подбросил веток, снова закрыл глаза. И в какой-то момент провалился в сон — прямо сидя, прислонившись к стволу дерева.

Сон был странным. Он стоял в пустом поле, и небо над ним было не синим, а фиолетовым. Вдалеке виднелся замок из чёрного льда, и из его ворот выходила фигура в плаще. Лица не разглядеть — только красные глаза. Голос, низкий, как раскат грома, произнёс: «Иди, Избранный. Я жду».

Максим проснулся в холодном поту. Костер почти погас, но небо на востоке уже серело. Он продрог, но почему-то чувствовал себя отдохнувшим.

Утром его разбудил прохладный ветер — влажный, пахнущий мхом и цветами. Тело затекло, ноги онемели, но голова была удивительно ясной. Максим размялся, сделал несколько приседаний, чтобы разогнать кровь, перекусил вяленым мясом, сделал глоток воды и двинулся дальше.

Лес становился всё гуще. Древние деревья смыкали кроны, образуя плотный зелёный свод, сквозь который с трудом пробивались солнечные лучи — редкими золотыми стрелами. Воздух стал тяжёлым, влажным, как перед грозой, но грозы не было.

Максим шёл осторожно, глядя под ноги, чтобы не споткнуться о корни — они здесь были толстыми, как змеи, и выползали прямо на тропу. Иногда ему казалось, что корни шевелятся, переползают с места на место, но он списывал это на усталость.

Вскоре он вышел на небольшую поляну, усыпанную цветами необычного фиолетово-синего оттенка. Они светились в полумраке леса — неярко, но заметно, как маленькие фонарики — и росли по кругу, словно кто-то специально их посадил. В центре круга было пусто, и трава там была примята, будто кто-то недавно сидел.

Максим остановился, чтобы рассмотреть их, и вдруг услышал тихое пение. Мелодия была незнакомой — ни одной знакомой ноты — но удивительно трогательной, грустной. Она напоминала колыбельную, но без слов. Он пошёл на звук, стараясь ступать бесшумно.

И вышел на следующую поляну.

Женщина стояла в центре, и вокруг неё кружились светлячки, хотя был день — яркий, солнечный день. На ней было длинное платье, словно сотканное из листьев и живых цветов — они переливались, меняли оттенки при каждом движении. Серебристые волосы спускались до пояса, струясь на ветру. А глаза светились мягким, тёплым зелёным светом. Она не пела — она напевала, и каждый звук заставлял траву склоняться в такт.

— Не бойся, путник, — сказала она, не оборачиваясь. — Я ждала тебя.

— Вы... ждали меня? — Максим сделал шаг вперёд, сжимая посох. — Кто вы?

Она повернулась. Лицо её было молодым, почти девичьим, но взгляд — древним, как этот лес, как эти деревья, которые видели сотни лет. В глубине её глаз мерцали воспоминания о чём-то давно ушедшем.

— Меня зовут Лариэль. Я — Хранительница этого леса, одна из последних Сильванов. А ты... — она склонила голову, словно прислушиваясь к чему-то, что слышала только она, — ты пришёл из другого мира. Я чувствую в тебе чужеродную искру. Она холодная и горячая одновременно. Такое бывает, когда дар долго спал в теле без магии.

— Откуда вы знаете? — Максим напрягся. Он не говорил ей ничего. Даже не открывал рта.

— Лес рассказывает мне всё. Каждый лист, каждый корень, каждая травинка — мои глаза и уши. — Она подошла ближе, и Максим заметил, что её ноги не касаются земли — она парила в ладонях над травой, не оставляя следов. — Ты ищешь силу, хочешь обуздать силу внутри тебя. Это ты сможешь отыскать в древнем храме, спрятанном за этой поляной.

Максим удивился ещё больше.

— Откуда вы знаете, что я ищу? Я сам не до конца понимаю.

Лариэль грустно улыбнулась.

— Ты не первый, кто приходит в этот лес с такой целью. И, боюсь, не последний. — Она помолчала. — Но путь к тому, что ты ищешь, не прост. И плата за это высока. Ты должен знать: предыдущий Избранный тоже прошёл этим путём. Он не вернулся.

— Что с ним случилось?

— Он победил, но заплатил слишком много. — Она не ответила прямо. — Теперь твоя очередь.

— Какой путь? — спросил Максим, понимая, что спорить бесполезно.

— Трое врат, — она подняла три тонких пальца. — Первые — врата Плоти. Лес проверит твоё тело, твою выносливость и решимость. Вторые — врата Разума. Храм проверит твои мысли, твою способность отличать истину от лжи, видимое от настоящего. Третьи — врата Души. То, что ты найдёшь в храме, проверит твоё сердце. Если ты дрогнешь хотя бы на миг, ты навсегда останешься частью этих стен. Твоя душа вольётся в камень, и ты будешь бродить по коридорам вечность.

— А если я откажусь? — спросил Максим, хотя уже знал ответ.

Лариэль посмотрела на него долгим взглядом — не злым, не оценивающим, а скорее печальным.

— Тогда ты проживёшь здесь остаток своих дней. Обычных, смертных дней. Лес не обидит тебя, но и не выпустит. Ты будешь бродить между деревьев, есть ягоды, пить воду из ручьёв. И однажды, через сорок или пятьдесят лет, ты умрёшь. Никто не вспомнит о тебе. Никто. Даже боги.

Максим сжал посох. Внутри всё кипело — страх, злость, отчаяние. Но где-то глубоко, под этой бурей, теплилась искра, которую он уже начинал узнавать. Мана. И она шептала: «Иди».

— Веди, — сказал он.

Лариэль кивнула и протянула руку. На её ладони лежал небольшой кристалл, светящийся мягким голубым светом, похожим на лунный. Внутри него медленно перекатывались крошечные искры.

— Возьми. Он покажет дорогу к храму и защитит от самых слабых опасностей леса. Но помни: кристалл жив до тех пор, пока твоё сердце чисто, а намерения искренни. Как только ты солжёшь самому себе — он рассыплется в прах.

Максим взял кристалл. Тот пульсировал в такт его сердцу — тёплый, живой.

— Спасибо. Но... почему вы помогаете мне? Мы ведь не знакомы.

Лариэль отвернулась к лесу, и на миг её плечи поникли.

— Я помогаю не тебе, а миру. Если древнее зло пробудится, мой лес сгорит первым. Я слишком стара, чтобы смотреть на пепелище. И ещё... — она замолчала на мгновение, затем добавила тише: — Когда-то давно я тоже верила, что могу всё исправить. Не вышло. Победа редко приходит без платы. Иногда платят другие. Иногда — ты сам.

— Что вы имеете в виду?

— Иди. И не оглядывайся.

Максим сделал шаг, но остановился.

— Лариэль... а почему вы не пойдёте со мной? Вы же, наверное, сильны.

Она засмеялась тихо, как ветер в листве — сухо и печально.

— Сильна? — переспросила она. — Я привязана к этому лесу, как корни к земле. Если я покину его, то умру в тот же день. А моя магия здесь, среди этих деревьев, почти бесполезна против того, что ждёт тебя в храме. Ты должен пройти испытания один. Так было всегда.

Она подняла руку, и из земли вырвался поток светящейся пыльцы — золотистой, как пепел от костра. Он окружил Максима, осел на плечах, на волосах.

— Это мой дар — немного удачи. Теперь ступай. И помни: не верь глазам своим, верь мане.

Путь к храму занял несколько часов. Кристалл в руке мерно пульсировал, указывая направление, но лес вокруг менялся с каждым шагом: деревья становились выше, их стволы покрывались странными светящимися рунами, которых не было раньше, а воздух наполнился сладковатым, дурманящим ароматом, от которого кружилась голова.

Максим чувствовал, как его шаги тяжелеют, словно кто-то невидимый тянул его вниз, цеплялся за ноги. Ноги гудели, спина болела от тяжести мешка, плечо ныло от посоха. Но он шёл. Он вспоминал долгие рабочие дни, когда приходилось стоять на ногах по десять часов. Вспоминал, как таскал коробки с товаром на склад. Он не был атлетом, но был упрямым. Упрямство — это тоже сила.

«Врата Плоти», — понял он.

Лес проверял его тело. Трава под ногами становилась жёсткой, будто щетина, и резала лодыжки даже через сапоги. Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины. Один раз он поскользнулся на мшистом камне и упал, больно ударив колено о корень. Кровь потекла по ноге, тёплая, липкая.

— Вставай, — сказал он себе сквозь зубы. — Вставай, чёрт возьми.

Он встал. Сделал шаг, второй, третий. Колено болело, хрустнуло, но выдержало. И вдруг лес отступил. Ветки перестали хлестать, трава стала мягкой, аромат исчез. Перед ним открылась поляна, а на ней — древний храм.

Здание казалось частью леса: стены увиты лианами, крыша поросла мхом, в трещинах камней проросли маленькие деревца. Но что-то в нём было неестественное — воздух вокруг дрожал, как в жаркий полдень, и даже птицы облетали это место стороной. Тишина стояла полная, давящая.

Максим подошёл к массивной каменной двери. На ней были высечены руны — не похожие ни на один язык, который он знал. Они переливались, двигались, складывались в новые знаки. Он коснулся их — и в голове зазвучали слова, громкие, как набат:

«Лишь тот, кто потерял всё, но не потерял себя, войдёт. Назови своё имя на древнем наречии».

— Я не знаю древнего наречия! — крикнул Максим в пустоту.

Никакого ответа. Только эхо, уходящее ввысь. Он попробовал произнести своё имя по-русски — ничего. По-английски — ничего. Шёпотом, криком — руны не загорались. Отчаяние накатило волной, захлестнуло с головой.

«Врата Разума. Храм проверяет мысли», — вспомнил он слова Лариэль. — «Не верь глазам своим, верь мане».

Он закрыл глаза и заставил себя успокоиться. Сделал несколько глубоких вдохов. Вспомнил, как создавал огонь — не словами, а образами, ощущениями. Может, и здесь то же самое? Не нужно знать язык — нужно представить, что ты знаешь.

Максим мысленно нарисовал образ: он стоит перед дверью, произносит не слова, а суть своего имени. Не звуки, а смысл. «Максим» — значит «величайший». Но не в гордыне — в том, что он способен на многое. В том, что он отец, муж, менеджер, который умел убеждать. Он представил это чувство — уверенность, что он справится, что он достоин.

Руны вспыхнули голубым светом — ярко, почти ослепительно, — и дверь бесшумно открылась, выпустив облако холодного воздуха.

Внутри храма было сумрачно, но стены мерцали слабым серебристым светом, исходящим из самих камней. В центре зала, на алтаре из чёрного камня, отполированного до зеркального блеска, лежала книга. Большая, в кожаном переплёте, с металлическими уголками.

Максим сделал шаг, потом второй. Ничего не происходило. Третий шаг — и мир вокруг рухнул, рассыпался на осколки, как разбитое стекло.

Он стоял в своей квартире. В той самой, где прошло столько лет. За окном светило солнце, пахло кофе и блинами. Из кухни доносился голос Ани, живой, настоящий:

— Макс, ты идёшь завтракать? Соня уже собралась в школу, а Лёша капризничает...

Максим замер. Сердце заколотилось так сильно, что стало больно дышать. Он чувствовал запах кофе, слышал звон посуды, видел солнечные зайчики на стене — всё было слишком реальным, слишком правильным.

«Это не по-настоящему», — сказал он себе, но ноги сами понесли его на кухню.

Аня стояла у плиты, поправляя волосы. Соня болтала ногами за столом, а Лёша сидел у неё на коленях и тянул руки к печенью. Они улыбались. Они были счастливы.

— Папа! — закричали дети хором, и этот крик разбил что-то внутри Максима.

Слёзы хлынули из глаз. Он шагнул к ним, протянул руки — и остановился.

«Врата Души. То, что ты найдёшь в храме, проверит твоё сердце».

Он закрыл глаза. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Вспомнил, как создавал огонь на пустой поляне, как вода сама собралась в шар над пальцами, как мана пульсировала внутри. Вспомнил лицо Лариэль, её слова: «Если ты дрогнешь хотя бы на миг, ты навсегда останешься частью этих стен».

— Вы не мои, — сказал он, не открывая глаз. — Вы только тени. Мои настоящие дети и жена живы. Я видел их в больнице. Они ждут. И я вернусь к ним. Но сначала я должен сделать то, зачем пришёл.

Он почувствовал, как видение затрещало, словно тонкое стекло под давлением. Голос — не Ани, а чего-то древнего, холодного — прошептал с укором:

«Ты бросаешь их. Ты выбрал чужой мир вместо родного. Они плачут по ночам. Они не знают, жив ты или мёртв».

— Я не бросаю! — крикнул Максим, и голос его сорвался на хрип. — Я спасаю их! Если зло вырвется на свободу, оно уничтожит все миры — и этот, и мой. Аня, Соня, Лёша — все погибнут. Я не могу этого допустить!

Стекло разбилось с оглушительным звоном. Осколки посыпались на пол, растаяли в воздухе, и он снова оказался в храме. Один. Книга на алтаре светилась ярче прежнего — золотым, тёплым светом.

Максим подошёл к ней и, не колеблясь больше ни секунды, коснулся обложки.

В тот же миг его пронзила острая боль. Тысячи игл, раскалённых и ледяных одновременно, впились в ладонь, и по руке побежали чёрные узоры, похожие на трещины в стекле — от пальцев до локтя, от локтя до плеча. Максим закричал, но не отдёрнул руку. Он чувствовал, как книга вытягивает из него что-то важное — воспоминания? Эмоции? Часть души?

А потом боль исчезла так же внезапно, как и началась. Узоры на руке поблекли, превратившись в едва заметные серебристые линии — те самые, которые он заметил утром на поляне. Теперь они стали ярче, чётче, и, кажется, пульсировали в такт его сердцу.

В голове зазвучал голос — не Элариона, не Лариэль. Древний, усталый, но спокойный. Он звучал отовсюду и ниоткуда одновременно.

«Ты прошёл. Теперь Гримуар — твой. Но помни: каждая страница будет требовать плату. Твои сны. Твои воспоминания. Твою боль. Твои страхи. Ты готов заплатить?»

— Какая плата? — спросил Максим, всё ещё тяжело дыша, вытирая пот со лба.

«Ты уже заплатил первую. Попробуй вспомнить, чего боялся в детстве. Не получается? Вот видишь. Страх ушёл. Взамен ты получил огонь. Справедливая сделка».

Максим попытался вспомнить. Темнота? Высота? Закрытые пространства? Гром? Что-то было, но сознание натыкалось на пустоту — ровное, гладкое ничто. Жутковатое ощущение: знать, что что-то было, и не помнить.

— Что ещё ты заберёшь?

«Всё, что тебе не пригодится в пути. Но ты будешь выбирать сам. Открывая страницу, ты увидишь цену. Если не согласен — не открывай. Всё просто. Книга не принуждает. Она предлагает».

Максим посмотрел на книгу. Страницы сами раскрылись, и он увидел письмена, которые — он понял это с ужасом — он мог читать. Не потому, что знал язык, а потому, что книга сама переводила для него, вкладывая смысл прямо в сознание.

На первой странице было написано:

«Заклинание: Огненный шар (Ученик).

Визуализация: сфера раскалённого камня, сжимающаяся до размера кулака, затем вырывающаяся вперёд.

Плата: воспоминание о первом испуге.

Плата уже взята. Заклинание доступно».

— Ты забрала мой детский страх? — спросил он книгу, чувствуя, как холодок бежит по спине.

Гримуар не ответил, но страница перелистнулась сама собой, открывая следующую.

«Заклинание: Сотворение воды (Искра).

Визуализация: шарик чистой, прозрачной воды, собранной из воздуха.

Плата: ощущение голода на один день (добровольно).»

Максим закрыл книгу и сунул её в мешок. Пальцы всё ещё дрожали.

Когда он повернулся, чтобы уйти, заметил, что кристалл, данный Лариэль, потускнел — из голубого стал серым, мёртвым. А как только он перешагнул порог храма, кристалл раскололся на множество мелких осколков, которые разлетелись по поляне и с тихим звоном впитались в землю, оставив после себя только лёгкое свечение.

— Прощай, Лариэль, — прошептал он, зная, что она услышит. — Спасибо за всё.

Лес вокруг изменился. Он больше не давил, не проверял, не хлестал ветками — он словно приветствовал Максима, пропуская его вперёд, как старого знакомого. Птицы запели громче, и даже ветер стал теплее, принёс запах цветов.

Максим сделал глубокий вдох, поправил лямку мешка и двинулся дальше, туда, где, как он надеялся, лежал путь к людям. Туда, где будет еда, ночлег и, возможно, ответы.

А далеко на севере, за Перевалом Ветров, в замке, высеченном из чёрного льда, двое красных глаз открылись впервые за тысячу лет. Тело, спавшее в ледяном саркофаге, шевельнулось — первый раз за сотни лет. По стенам побежали трещины, с потолка посыпалась ледяная крошка.

— Он пришёл, — прошептал голос, от которого трескался камень. — Новый Избранный. И он слабее предыдущего. Его мана — всего лишь искра. Его воля — всего лишь упрямство.

— Прикажешь убить? — спросила тень, склонившаяся у трона. В её голосе не было страха, только любопытство.

— Нет. Пусть идёт. Пусть соберёт союзников. Пусть поверит, что может победить. Пусть возьмёт Гримуар, пусть выучит заклинания, пусть обретёт надежду. А когда его надежда достигнет пика — мы сломаем его. И его душа станет последним ключом к моей свободе. Печать падёт, и этот мир сгорит.

Тень замерла на мгновение, затем низко поклонилась.

— Слушаюсь, господин Мор'Тал.

Красные глаза закрылись. Лёд снова сомкнулся, скрыв чудовище от всего мира.

Но трещины на стенах остались

«ПЛОДЫ ТРУДОВ МОИХ...»

Два дня прошло с тех пор, как Максим нашёл книгу в храме, но он так и не решился начать изучать её. Его терзало сомнение, что он попросту не справится с настолько обширными знаниями, хранящимися в ней. Каждый раз, когда он протягивал руку к Гримуару, внутри поднималась волна тревоги: «А вдруг плата окажется слишком высокой? А вдруг книга заберёт что-то, без чего я не смогу жить?» Он откладывал чтение, обещая себе начать завтра, но завтра наступало, и всё повторялось.

Книга будто пыталась заговорить с Максимом, особенно после того, как он впервые открыл её в том храме. Ему казалось, что она шевелится в мешке по ночам, когда он засыпает. Сны и образы постоянно сплетались в круговорот и не давали Максиму ни минуты покоя — то ему виделись горящие глаза на севере, огромные, как озёра, и в них — бездна, в которой можно утонуть; то лица Ани и детей, которые звали его, протягивали руки, но он не мог до них дотянуться, словно между ними выросла невидимая стена из толстого стекла. Он просыпался в холодном поту, долго сидел, глядя на огонь угасающего костра, и прислушивался к шорохам ночного леса.

«Они там, в моём мире, — думал он, сжимая кулаки. — Ждут. Надеются. А я здесь сижу и боюсь открыть чёртову книгу».

Стараясь утихомирить этот бурный поток будто бы чужих мыслей, Максим решил сконцентрироваться на контроле маны, и, на своё удивление, старания не прошли даром. За эти несколько дней он достаточно хорошо стал владеть собственной маной, пусть и не без ошибок, но их стало значительно меньше. Он научился чувствовать, как энергия течёт по невидимым каналам внутри тела — сначала слабо, как тонкий ручеёк, пробивающийся сквозь камни, а затем всё увереннее, полноводнее. Он мог разгонять её по телу, собирать в ладони, даже выпускать наружу в виде слабых искр. Иногда он перебарщивал, и тогда мана обжигала изнутри, заставляя вздрагивать и шипеть от боли, но это была полезная боль — боль роста, боль пробуждения.