Слепое пятно

Мария Богачёва

Слепое пятно

Глава 1. Разносчица

Анна

Пластиковые коридоры встречают меня привычным запахом озона и дешевого антисептика. За десять месяцев я перестала его замечать. Как и гул вентиляции, как и собственное дыхание под гермошлемом — влажное и ритмичное.

Пульс: 72.

Мой персональный рекорд за эту неделю. Семьдесят два удара в минуту, когда ты заходишь в палату к умирающему. Семьдесят два, когда знаешь, что сегодня он будет смотреть на тебя своими выцветшими глазами и молчать. Семьдесят два, когда на поясе висят три ампулы «Нейростата-4», а у него — третья фаза, и никакой нейростат уже не соберет миелиновые оболочки обратно.

Я поправляю сумку. Резина скрипит о защитную ткань костюма.

Коридор пять-семь. Здесь пациенты не ходят — они лежат или сидят на капельницах, превратившись в овощные консервы. Вирус Мейтленда-Брауна — гениальное творение природы. Он не убивает тело. Он убивает личность. И оставляет тебя смотреть, как ты перестаёшь помнить тех, кого любил.

А если не любил — неважно. Вирус всё равно найдет. Он непривередлив.

Останавливаюсь у двери 5-7-12. Пластиковая табличка с выцветшим штрих-кодом. Под ним — имя, выведенное маркером: Илья Степанович Ковальчук, поступил 17.09, первичный очаг — контакт с супругой (летальный исход, 12.09).

Родственники? Не указаны.

Я подношу запястье к сканеру. Короткий писк — система фиксирует мой ID. Разносчик, третья категория допуска. «Анна. Невостребованные биоматериалы. Срочные инъекции. Паллиатив».

Дверь открывается с гидравлическим вздохом.

Темнота. Он снова выключил свет.

— Илья Степанович, — говорю я. Тон — нейтральный, на две октавы ниже моего обычного голоса. Мужчины лучше реагируют на низкие частоты, даже когда умирают. Особенно когда умирают. — Вам необходимо принять препарат.

Молчание.

Я включаю наплечный фонарик на плече — тонкий луч белого света, достаточный, чтобы видеть пол и не ослеплять пациента. Свет скользит по пустым стенам, по капельнице с физраствором, по кровати с мятым серым бельем.

Илья сидит в углу.

На полу.

Спиной к стене, колени подтянуты к груди, руки обхватывают голени. В казенном сером хосписном костюме он похож на сверток. Лицо в тени, но я знаю, что увижу, если направлю свет выше. Трехдневная щетина. Запавшие глаза. Следы от капельниц на локтевых сгибах — там, где он сам выдергивал иглы.

Он хочет умереть.

Все они в третьей фазе хотят умереть. Только одни боятся, а другие — нет. Илья из вторых. Он перестал бояться, когда понял, что забывает жену. Он начал записывать. Потом перестал записывать — потому что не мог вспомнить цвет её глаз. Потом перестал говорить.

Теперь он просто сидит в темноте и ждет.

— Илья Степанович, — повторяю я, вынимая из сумки пластиковый пенал. Внутри — три ампулы. Одна на сегодня, две запасные. Если он выплюнет — буду вкалывать принудительно.

«Нейростат-4» не замедляет ничего. Он просто продлевает агонию ещё на две-три недели. За которые пациент успевает забыть, как дышать. Забыть, как зовут его дети. Забыть, что дети у него вообще были.

Но инструкция говорит: «Мотивируйте пациента к приему. Используйте язык надежды».

Илья поднимает голову.

Свет фонарика падает на его лицо, и я вижу то, что ожидала. Пустоту. Не боль и не страх. Просто пустоту, в которой иногда вспыхивают остаточные рефлексы: гнев, раздражение, отвращение. К себе. Ко мне. К жизни.

— Убери, — говорит он. Голос хриплый и сухой.

— Вы должны принять лекарство.

— Я должен сдохнуть.

Пульс: 74.

Хорошо. Два удара — допустимое отклонение.

— Ваше право, — говорю я. — Но протокол обязывает меня предложить вам препарат трижды.

Он усмехается. Звук похож на треск пересохших губ.

— Ты каждый раз это говоришь. «Ваше право». Как будто у нас есть права.

— Илья Степанович, второе предложение.

Он молчит. Смотрит на меня сквозь темноту, и я чувствую этот взгляд даже через забрало. Так смотрят люди, которые уже всё решили. Которых не переубедить ни словами, ни ампулами.

Я делаю шаг вперед. Опускаюсь на корточки перед ним — уровень глаз, хотя он все равно не видит моих глаз. Достаю из пенала одну ампулу. Ставлю её на пол между нами. Маленький стеклянный цилиндр, в тусклом свете фонарика похожий на пулю.

— Прими, — говорю коротко. — Не усложняй.

Он смотрит на ампулу. Потом на меня.

— Зачем? — В его голосе нет злобы. — Всё равно умру через неделю. Зачем мне лишняя неделя в пластиковом гробу?

Я молчу. Жду.

— Ты знаешь, — продолжает он, и его голос вдруг становится ровным, почти спокойным. — Моя жена умерла первой. Дети — следом. Оба были заражены. Синхронная смерть. За трое суток.

Он замолкает. Смотрит в пустоту перед собой.

— Я сидел у её постели, когда она перестала меня узнавать. Она смотрела на меня и плакала, потому что думала, что я чужой. А я держал её за руку и не мог ничего сделать. Потому что нет лекарства.

— Илья Степанович

— Не надо, — перебивает он. — Не надо мне твоих протокольных фраз. Скажи лучше: зачем ты здесь? Зачем ты каждый день приходишь к таким, как я? Веришь, что спасаешь?

Пульс: 72.

— Я пришла сделать свою работу, — отвечаю я. Встаю. — Ампула останется здесь. Если передумаете — вколете сами. Механизм простой: отломить колпачок, нажать на поршень. Дозировка рассчитана.

Разворачиваюсь. Иду к двери.

— Анна, — слышу за спиной.

Я замираю.

— Откуда ты знаешь моё имя? Я не представлялся.

— У меня есть доступ к историям болезни, — говорю, не оборачиваясь. — Илья Степанович, до завтра.

Глава 2

Денис

День минус девятый. Или просто — сегодня.

Я не знаю, зачем пишу это. Бумага пуста, как стены этой мастерской, как моя голова — совсем скоро. Вирус не щадит даже память о том, как держать карандаш. Но пока — я ещё помню.

Пульс: 88. Восемьдесят восемь ударов в минуту — мой новый ритм. Сердце колотится, будто хочет выпрыгнуть из груди, сбежать, оставив меня здесь одного. Пусть бежит. Всё равно догонят.

Я сижу на полу в заброшенной мастерской на окраине. Сюда никто не приходит. Ни разносчики в своих пластиковых доспехах, ни санитары, ни те, кто до смерти боится заразиться. Здесь пахнет масляной краской, пылью и мной. Потом. Пылью, которая скоро станет мной.

На стенах — рисунки. Уголь, сангина, акрил. Лица, которых больше нет. Лица, которые я выдумал. И те, что начинаю забывать.

Каждое утро я смотрю на них и проверяю себя: помню ли? Сегодня узнал всех. Даже ту девушку с веснушками, которую набросал три года назад в метро. Как звали — не помню. Лицо — да. Веснушки — да. Улыбка — помню.

Это мой тест на человечность. Когда перестану узнавать собственные рисунки, значит, пора заканчивать.

Рисунок 1. Уголь, формат А2.

Она смотрит на меня со стены. Лера. Моя бывшая.

Я рисую её уже третий раз за эту неделю и каждый раз зачёркиваю. Не потому, что плохо выходит. Потому что не могу вспомнить, какими глазами она смотрела на меня в самый последний раз.

Она стояла в дверях нашей съёмной квартиры, держала рюкзак и смотрела как? С жалостью? Со страхом? С облегчением?

— Денис, я не могу, — сказала она. — Прости.

И ушла. Я думал, что стал ей противен. Больной, опасный. Тогда ещё не заразный — только первая фаза, только анализ пришёл, — но уже клеймёный. «Вирусоноситель» звучит как приговор. Как проказа. Как «не прикасаться, не дышать в мою сторону, не жить рядом».

Она ушла. А через две недели я узнал, что трубку она не брала из страха. Боялась не меня — себя. Если бы осталась, она бы любила меня. А любовь в третьей фазе — яд. Синхронная смерть. Она знала это: её мать работала в центре и видела, как пары умирали в один день, держась за руки через пластик.

Лера не хотела умирать. Или хотела, но как-то иначе? Я не спросил. А теперь уже и не спрошу.

Зачёркиваю портрет. Чёрный уголь ложится поверх её лица, стирает глаза, нос, губы. Остаётся только пятно. То, чем она стала в моей памяти. Пятном.

Мне жаль. Но простить её я не могу. И себя — тоже. Если бы я был здоров, она бы осталась. Значит, виноват я. Вирус — это я. Моя плоть, моя кровь, моё проклятие.

Пульс: 88.

Дневниковая запись. Время не имеет значения.

Я боюсь не смерти. Смерть — это просто: перестаёшь дышать, перестаёшь думать, становишься органикой. Я боюсь другого.

Я боюсь умереть в пластиковом мире. В мире, где люди в костюмах приносят ампулы и называют это заботой. Где нельзя обнять, нельзя поцеловать, нельзя даже встретиться взглядом — потому что все глаза спрятаны за стёклами. Где ты не человек, а биологический объект. Единица, пациент, номер палаты.

Я видел, как умирал мой дядя. В карантинной зоне, под лампой дневного света. Рядом сидела медсестра в костюме. Держала ли она его за руку? Нет. Она сидела в метре и заполняла формуляр. Когда он перестал дышать, она нажала кнопку вызова и вышла.

Вот что мне страшно. Не боль. Не пустота. А то, что моя смерть будет такой же — оформленной под протокол, безликой. Что единственным свидетелем моего ухода станет разносчик в шлеме, под которым не разглядеть ни лица, ни имени.

Я не хочу умирать один. Но я уже один.

Рисунок 2. Спонтанный. Серая бумага, мел.

Я рисую разносчицу. Ту, что приходила вчера. Или позавчера — я сбился. Высокая, двигалась бесшумно. Голос без интонаций, точно у робота из старого фильма. «Примите препарат», — сказала она. «Пошла ты», — ответил я. Она не дрогнула.

Я нарисовал её со спины: костюм, шлем, сумка на поясе. Вокруг — пустота, пластиковые стены, пластиковый пол, пластиковый воздух. Она стоит как статуя. Как провожатая в мир, где не осталось ничего живого.

Внизу подписал: «Молчаливая». Потому что она не говорит — она произносит слова. В её голосе нет ни боли, ни радости, ни меня. Она как стена, как дверь, как таблетка, которую глотаешь, не чувствуя вкуса.

Я ненавижу её. Ненавижу их всех. Но, чёрт возьми, войди она сейчас — я попрошу её остаться. Потому что даже молчаливая тень лучше, чем полная пустота.

Воспоминание. Шесть месяцев назад.

— Ты слишком много рисуешь смерть, — сказала Лера, заглядывая в мой набросок. Там было умирающее дерево: голые ветки, чёрное небо. — Почему не что-нибудь живое?

— Потому что живое умирает, — ответил я. — А мёртвое — вечно.

Она засмеялась, подумала, что я шучу. А я не шутил.

Теперь я рисую только мёртвое. Живое — это боль. Живое — это Лера, которая ушла. Живое — это мои руки, которые ещё помнят, как обнимать, но больше никогда не обнимут. Живое — это пульс 88, который гонит кровь по жилам, хотя смысла в этом уже нет.

Лучше быть углём на бумаге. Уголь не боится, не помнит, не цепляется. Просто чернеет и рассыпается.

Дневник. Продолжение.

Я перестал есть три дня назад. Не из протеста — просто не хочется. Еда стала пресной, как если бы вирус съел вкусовые рецепторы вместе с воспоминаниями о том, каким был вкус Лериных губ.

Она целовала меня солёными губами после моря. Мы ездили в Анапу прошлым летом — до анализов, до новостей, до самого конца. Она стояла на пирсе, ветер трепал волосы, и кричала: «Денис, я тебя люблю!» А я кричал в ответ: «Я тоже!»

Идиоты. Мы не знали, что любовь — это вирус. Не метафора. Буквально. Вирус Мейтленда передаётся через слюну, кровь, через любовь. Через поцелуй. Не целуйся мы тогда — возможно, я был бы жив. Возможно, она осталась бы.

Но мы целовались. И вот я здесь.

Рисунок 3. Ночной. Уголь, растёртый пальцами.

Я не сплю. Или сплю? Не знаю. Время потеряло форму. День — когда светло, ночь — когда темно. А в мастерской всегда темно, если не считать лампы, которую я включил неделю назад и боюсь выключить. В темноте приходят голоса — не настоящие, те, что рождаются в умирающем мозгу. Обрывки фраз, смех, чьи-то шаги.

Мама? Ты здесь? Нет. Мамы не стало, когда мне было десять. Рак, не вирус, просто рак. Она лежала в белой палате, и я держал её за руку. Сначала тёплую, потом холодную. Я помню её запах — ваниль и лекарства.

Чем буду пахнуть я, когда умру? Пластиком и антисептиком. Потому что вокруг не будет ничего другого.

Я рисую лицо. Не своё — чужое. Женщина с тонкими губами и глубокими глазами. В ней есть что-то знакомое. Я видел её во сне или не во сне. Она приходила ко мне в палату, ещё в центре. Разносчица, но не та, «Молчаливая», а другая. Стояла у двери и просто смотрела. А потом ушла.

Я спросил медсестру: «Кто это?» — «Никого не было», — ответила она.

Может быть, галлюцинация. Может, ангел. Может, вирус уже пробрался в зрительную кору.

Я всё равно нарисую её. Чтобы было кого вспомнить перед смертью.

Последняя запись перед не знаю.

Мне осталось девять дней. Так сказал врач — тот, в обычном костюме, без шлема, но с респиратором. Он смотрел в планшет и называл цифры: снижение миелиновых оболочек на сорок процентов, поражение гиппокампа, прогрессия третьей фазы.

— Готовьтесь, Денис Андреевич.

К чему готовиться? К смерти? К забвению? К пластиковому гробу? Я не хочу.

Я хочу выйти на улицу. Вдохнуть воздух, не пропущенный сквозь фильтры. Увидеть небо, а не пластиковый потолок. Хочу, чтобы кто-нибудь снял шлем и сказал: «Я вижу тебя. Ты не один».

Но никто не снимет. Никто не скажет. Им страшно. Я заражён. Любовь убивает.

Лера знала. Медсёстры знают. Разносчики в костюмах — они знают лучше всех. Потому и прячут лица. Потому и молчат. Они не жестокие, они просто боятся. Боятся, что, увидев во мне человека, полюбят. А полюбив — умрут.

Я бы тоже боялся. Если бы мне было что терять.

Портрет Леры. Последний.

Я рисую её снова. Не зачёркиваю — оставляю.

Вот её глаза: зелёные, как бутылочное стекло. Веснушки на носу. Улыбка — чуть кривая, с ямочкой на левой щеке.

— Прощай, Лера, — говорю вслух. Голос звучит глухо в пустой мастерской. — Я не злюсь. Ты просто хотела жить. Я бы тоже хотел. Но не вышло.

В углу подписываю: «Денис, 24 года. Умер не от вируса. Умер от одиночества». И тут же зачёркиваю. Это неправда. Я умру от вируса. От того, что в мозгу появляются дыры. От того, что мои рисунки перестанут иметь смысл.

Но пока они ещё имеют. Пока я ещё здесь. Пока пульс — 88.

Я беру чистый лист и рисую дверь. Открытую. За ней свет — белый, но не больничный, не пластиковый, а живой.

В эту дверь я войду через девять дней. Надеюсь, там не будет разносчиков. Надеюсь, меня кто-нибудь ждёт.