Они мечтали жить

Озеро было рядом, чуть ниже, такое тихое и гладкое, как зеркало. Я соскользнула к его спокойным водам и заглянула. Из воды на меня смотрела она.

Девушка из моей предсмертной галлюцинации. Сиреневые волосы разметались по плечам, мокрые и тяжёлые, обрамляли острое, нечеловечески красивое лицо. Лиловые глаза смотрели на меня испуганно и удивлённо, а длинные, заострённые уши торчали из-под волос.

Я дотронулась до своего лица. Отражение повторило движение.

– Ёбаный в рот, – выдохнула я.

Отражение разинуло рот в той же беззвучной ругани.

Я провела пальцами по уху. Оно было таким чувствительным и тёплым; я дёрнула за него, и моё лицо исказилось в гримасе боли, как и отражение в воде. Значит, оно моё, реальное. Это я. Точнее, я теперь – это.

Мысли путались.

«Как? Почему? Что за хуйня здесь происходит?»

Вода за моим отражением дрогнула. Я не сразу поняла, что случилось. Просто круги пошли по глади, и тень качнулась. А потом из глубины всплыло оно.

Сначала я увидела огромные чёрные глаза без зрачков и белков. Две бездонные ямы, в которых не отражалось ничего, смотрели на меня из-под воды, и в них не было ни злости, ни голода, лишь кромешная пустота.

Потом появилось лицо. Почти человеческое. Высокие скулы, тонкие губы, прямой широкий нос, но кожа, если это можно назвать кожей, была покрыта мелкой чешуёй, переливчатой, тёмно-зелёной, как тина. Вместо ушей были длинные плавники, похожие на рыбьи, дрожащие в воде. Чёрные волосы с маленькими тугими косичками облепили голову, как шлем. Рот приоткрылся, и я увидела острые, игольчатые зубы в несколько рядов. Они блеснули в тусклом свете – и существо рванулось вверх.

Я отшатнулась, но было поздно. Рука твари схватила меня за лодыжку. Пальцы были длинными, с перепонками и острыми когтями; они впились в ногу так, что я взвыла.

Тварь потянула меня в воду. Я цеплялась за траву, грязь и корни, но мои пальцы скользили и срывались, земля летела в лицо. Меня тащили в озеро. Вода уже охватила бедро, добираясь до живота.

– Пусти, сука! – заорала я. Голос сорвался на хрип.

Свободной ногой я ударила тварь в лицо. Попала? Кажется, да. Хватка чуть ослабла, но существо не отпустило. Оно дёрнуло сильнее, я поехала назад, врезалась подбородком в камень, губа засаднила, и я почувствовала вкус собственной крови.

В голове застучало: «Тону, тону, снова тону!»

Я рванула, отбиваясь свободной ногой и выкручивая из когтистых лап другую, не думая о боли, только о том, что эта тварь не получит меня. С меня хватит. Я уже умирала сегодня, дважды, кажется.

«Ну нахуй!»

И вдруг тварь разжала пальцы, меня понесло вперёд.

Я откатилась от воды, хватая ртом воздух, забилась в высокую траву, как червяк, и только потом обернулась. Тварь смотрела на меня, высунув голову из воды. Чёрные глаза не моргали, она не уходила, а терпеливо ждала удобного момента, чтобы напасть вновь.

Руки дрожали, нога горела огнём, из распоротой икры текла кровь. Я сидела на берегу, в чужом теле, в чужом мире, смотрела на чудовище и пыталась отдышаться. Мне было больно, и я понимала, что теперь заточена в этом эльфийском теле. А что же тогда было с моим телом в лифте? Могла бы я вернуться в него, к своей жизни?

– Чего тебе надо? – яростно прохрипела я, ударяя кулаком о землю.

Тварь молчала. Только её косички медленно покачивались на воде в такт расходящимся кругам. Она двигалась плавно, будто вода сама несла её к берегу. Я видела, как под поверхностью проступают очертания плеч. Рот приоткрылся, и в дневном свете блеснули мелкие, острые зубы, как у пираньи.

– Ламия, нельзя!

Из кустов послышался женский голос, и тварь замерла, уже наполовину высунувшись из воды. Она застыла в образе статуи с рыбьими глазами и открытым ртом. Меня трясло так, что зубы стучали; я вжалась в траву и корни, преисполненная желанием стать невидимой или попросту исчезнуть.

Шаги я услышала до того, как увидела хозяйку голоса. Лёгкие, цокающие, совсем не человеческие. Сначала мелькнуло что-то в кустах, и я подумала: зверь. Косуля или олень, кто-то из тех, кто живёт в подлеске?

А потом перед моим лицом замаячили копыта. Два маленьких, изящных оленьих копытца переминались с места на место, вспахивая мокрую землю у самой кромки воды. Я задрала голову и забыла, как дышать.

Из-под кудрявых красновато-коричневых волос, небрежно стянутых шнурком, торчали оленьи уши. Чуткие и подвижные, они поворачивались независимо друг от друга, ловя звуки леса. Шерсть того же оттенка, что и волосы, покрывала верхнюю часть лица, переходя в обычную кожу на щеках. Кончик носа был чёрным и слегка влажным, совсем как у зверька, которым она казалась мгновение назад. По всему её лицу и рукам рассыпались белые точки, а загорелая кожа переливалась на солнце.

– Очнулась, наконец, – выдохнула она.

Голос был быстрым и нервным, отчего слова наскакивали друг на друга. Большие карие глаза смотрели на меня с любопытством и тревогой.

– Прости, что Ламия на тебя напала. Я неподалёку травы собирала и услышала твой крик. Ты же сама знаешь, какие найдры недружелюбные, – она нервно засмеялась так, как смеются, когда хотят разрядить обстановку.

И тут её взгляд упал на мою ногу. Смех оборвался, а простодушная приветливость сползла с лица, обнажив испуг.

– Ох, Ламия тебя поранила... Сильно? Дай посмотрю, у меня есть мази, я быстро, я умею...

Она шагнула ко мне, и я дёрнулась. Рванула ноги к груди так резко, что раненую икру вновь прострелило жгучей болью. Воздух вырвался сквозь сжатые зубы змеиным шипением, перед глазами поплыли круги.

Моё движение испугало её. Девушка-олень отшатнулась, её копыта заскользили по траве, она смешно и испуганно затопталась на месте, пытаясь удержать равновесие. А из воды донеслось злобное шипение твари. Существо подалось вперёд, высунулось по пояс, а её хвост угрожающе заколотил по воде, поднимая фонтаны брызг.

– Тише, тише, Ламия, свои, – затараторила олениха, выставляя ладони в сторону воды. – Не тронь её, я сама, всё хорошо...

– Что вы, нахрен, такое? – мой голос прозвучал чуждо и показался совершенно незнакомым.

Я стиснула зубы, потому что очередная волна тошноты подкатила к горлу, и я снова почувствовала тот ужасный привкус тины вперемешку с желчью.

– Что за найдры? Ты сама-то что такое?

Она замерла. Уши дёрнулись, прижались к голове, потом снова встали торчком. Маленький хвостик, который я только сейчас заметила, вздыбился, выглядывая из-под старой ткани её юбки, украшенной листьями и какими-то веточками.

– Извини-ка, – протянула она обиженно. Шерсть на её оленьих ногах встала торчком. – Ладно, – выдохнула она после короткой паузы. – Я пропущу твоё оскорбление. Спишу на то, что ты сильно головой ударилась.

Она говорила так, будто уговаривала саму себя не злиться. Потом расправила плечи, поправила съехавшую лямку и посмотрела на меня уже спокойнее.

– Как тебя звать?

Я открыла рот и запнулась. Имя моё, или той девушки из воды, своё или чужое? Вопросы застряли в голове, но я, проглотив тугой ком в горле, выдавила:

– Мира...эль.

– Что ж, Мираэль, – она произнесла моё имя чётко и по слогам. – Меня зовут Дора.

Она плавно и осторожно присела на корточки, стараясь не делать резких движений, и сняла с локтя плетёную корзинку. Внутри я увидела несколько рыб: их серебристые бока поблёскивали на солнце среди пучков трав. Мой нос уловил запах ила от свежей рыбы, мяты и чего-то неприятно горького. Я удивилась, что смогла уловить эти ароматы на таком расстоянии. Возможно, у этого тела было чуткое обоняние?

– Может, всё-таки дашь обработать ногу? – спросила она тихо. – Я понимаю, вы, эльфы, быстро заживаете, но не моментально же. А вдруг рана загноится? – она подняла на меня глаза. – Вряд ли ты отрастишь новую конечность, как найдра.

Вода у берега всколыхнулась.

Найдра – или как там эту тварь называют – протянула перепончатую руку прямо к корзинке. Дора даже не дёрнулась, будто уже привыкла к опасному созданию, которое в любой момент может утащить на дно и перерезать глотку одной лапой. Длинные пальцы с острыми когтями зашарили среди трав, разбрасывая их в стороны, пока не нащупали жирную рыбину.

Тварь вонзила зубы в тушу. Она медленно попятилась назад к воде, довольно урча, и плавно ушла под воду, оставив только пузырьки воздуха, поднимающиеся со дна, и разбегающиеся круги на тёмной глади.

Дора вздохнула, покачала головой и принялась собирать разбросанные травы. Уши её ходили ходуном, ловя каждый звук. Треснула ли ветка, шевельнулась ли трава подо мной – они тут же настороженно поворачивались в сторону шума, а её хвост нервно подрагивал.

Я смотрела на девушку и пыталась осознать, что вообще происходит. Тело ломило, нога горела, голова раскалывалась, а перед глазами всё ещё стояла эта тварь с острыми зубами и косичками, похожими на змей.

– Прости за вопрос, – начала я, и мой голос прозвучал хрипло, будто я не пила неделю. – Что ты такое?

Она на секунду замерла. С протяжным, тяжёлым вздохом Дора медленно повернула ко мне голову.

«Так вздыхают, когда устали объяснять очевидное»,– подумалось мне.

– Не «что», а «кто», – поправила она. – Я – керн, из рода керванов.

Я смотрела на неё пустыми глазами. Керн? Керваны? Слова звучали незнакомо – настолько, насколько звучит любой иностранный язык: вроде что-то такое слышала, а смысла в этом нет никакого.

Дора нахмурилась.

– Керны – рогатый народ, – пояснила она медленно. – А керваны – это такие, как я.

Она круговым жестом указала на своё лицо и ноги.

– То есть наполовину люди, наполовину олени? – ляпнула я, не подумав.

И сразу поняла, что сказала что-то не то. Взгляд Доры потемнел, стал жёстче и почти злым. Уши прижались к голове, а хвост взметнулся вверх.

– Я не полукровка! – выкрикнула она.

Она вскочила и в один пружинистый шаг оказалась возле моего лица. Копыто вспахало землю в сантиметре от моей руки.

– Я чистокровная керванка!

Я вжалась спиной в дерево и выставила ладони вперёд.

– Прости, прости! – затараторила я, страх вцепился в горло стальной хваткой. – Я не понимаю... Просто ты похожа... частично похожа... на оленя...

Злость в её глазах дрогнула и в момент сменилась чем-то другим. Недоумением? Любопытством?

– Ты что, никогда не видела кернов? – спросила она тихо.

Я часто закивала, как болванчик.

Она выдохнула. И вдруг громко и звонко рассмеялась, на весь берег. Её уши затряслись, а хвост заходил ходуном, даже копыта пританцовывали от смеха.

– Я тоже никогда не видела эльфа, – сказала она, отсмеявшись. – Но, когда увидела тебя... – она покачала головой. – Сразу поняла, кто ты есть.

– Ты вообще первая, кого я тут встретила, – я кивнула в сторону озера, откуда всё ещё поднимались ленивые пузырьки. – Не считая той твари.

Дора проследила за моим взглядом. Улыбка её стала мягче, почти виноватой.

– Ламия не тварь. Она просто... найдра. У них мозгов немного, зато инстинктов – выше крыши. Ты для неё – чужая, раненая, да и пахнешь кровью. Она не со зла, хищница же.

Я хмыкнула. Моя нога горела огнём по вине той найдры, и мне было плевать, со зла она или нет.

– Давай всё-таки обработаю, – Дора снова присела на корточки, осторожно глядя мне в глаза. – Обещаю, будет не больно. Ну, почти не больно, – она улыбнулась, и в этой улыбке я не уловила ничего, кроме искреннего желания помочь.

И я почему-то кивнула, удивившись своему доверию к незнакомому существу.

Глава 2

Раненая нога ещё давала о себе знать, пока мы шли через папоротник вглубь леса, но мазь, которую Дора наложила на рану, приятно охлаждала, будто вытягивала саму боль, оставляя после себя лишь глухую пульсацию. Несколько раз я споткнулась о выступающие корни деревьев, что очень позабавило керванку – она фыркала и пританцовывала на месте, пока я ловила равновесие, а рана на икре каждый раз отзывалась острой вспышкой, заставляя кровь снова просачиваться сквозь повязку.

– Для эльфа ты не слишком проворная, – произнесла она, ловко и грациозно перепрыгивая через лежащий ствол, даже не запыхавшись, и обернулась ко мне, склонив голову так, что её оленьи уши смешно дёрнулись. – Или это всё из-за ноги? Может, мне ещё раз осмотреть тебя? Вдруг рана серьёзнее, чем я думала.

«Дело не в ноге,– подумала я, пригибаясь под низкой веткой и чувствуя, как колючие листья царапают щёку. – Дело в том, что я человек. Ну, или была человеком».

– С ногой всё нормально, спасибо, – ответила я, когда ветка отпустила мои волосы, и я выпрямилась, догоняя её. – Просто мутит ещё немного. После воскрешения или после встречи с твоей найдрой.

Дора шла впереди, её копытца мягко ступали по мху, почти не оставляя следов, и я решилась спросить:

– Кстати об этом почему она на тебя не нападает? Ты же сказала, что они дикие.

– Видела, откуда идёт река? – она обернулась и, не дожидаясь ответа, продолжила: – Конечно, видела, ты же в ней и бултыхалась. Так вот, эта быстрая река, с той горы. – Она махнула в сторону, и я увидела вдалеке снежную вершину. – Лет десять назад я собирала травы возле озера и вдруг заметила маленькую найдру, которая пыталась побороть течение. Она барахталась из последних сил, совсем ещё детёныш. Видимо, отбилась от матери и угодила в пороги, и они стали для неё ловушкой. Обратно против течения ведь не выплыть, даже взрослой особи, что уж говорить о мальке.

Она помолчала, ловко огибая очередной куст, и я слышала, как её голос чуть дрогнул.

– Несколько дней я наблюдала за ней. Помочь вернуться не могла, а подойти боялась. Даже маленькие найдры опасны и непредсказуемы, у них инстинкты правят, а не разум. Но я видела, что она голодна, охотиться сама не умела, рыба ловко уходила от неё, а без еды она бы просто сдохла. Ну я и стала её подкармливать.

Она бросила на меня быстрый взгляд, будто проверяя, не смеюсь ли я.

– Можно сказать, мы подружились. Жаль только, что она не может выбраться из этого озера, и за столько лет так и осталась одинокой. Я навещаю её, приношу что-нибудь вкусное. Красное мясо, рыбу или даже грызунов Ламия любит свежатину.

– Они живут стаями? – спросила я и сама удивилась – с чего вдруг меня заинтересовала жизнь существа, которое едва не утопило меня?

– Нет, не совсем, – замялась Дора, и я заметила, как её уши нервно задвигались, прислушиваясь к звукам леса, хотя я не замечала ничего, кроме птиц и шелеста листвы. – Обычно они одиночки. Но когда приходит время – она запнулась, покраснела так сильно, что даже сквозь смуглую кожу проступил румянец, но всё же продолжила: – Самки ищут самцов, чтобы те оплодотворили икру. Иногда приходится даже силу применять, чтобы найти или отвоевать подходящего самца, они дерутся за них чуть ли не насмерть. А потом прячут икру и защищают её ото всех, особенно от других найдр, – она смутилась ещё сильнее, её хвост задёргался из стороны в сторону. – Самца у Ламии нет Поэтому икру она отдаёт мне.

– Фу, – я скривилась. – Это отвратительно.

– Знаю! – выкрикнула Дора, и краска залила её лицо целиком, уши прижались к голове, нос затрясся, хвост взметнулся, и она выглядела такой смущённой, что я не сдержала смешка. – Я никогда не ела её икру! Никогда! Но я я продаю её на рынке.

Она схватилась за свои уши и попыталась прикрыть ими глаза, будто это могло спрятать её от моего взгляда, и тут меня прорвало. Я истерично засмеялась, не в силах остановиться, слёзы брызнули из глаз, в груди захлюпало, и я согнулась пополам, хватаясь за живот, потому что перед глазами стояла картина: опасная Ламия с рыбьими глазами и острыми зубами торжественно преподносит на широком листе лопуха гору икринок, а Дора, пыхтя и пританцовывая от важности момента, укладывает их в банку и вприпрыжку несёт на рынок.

Наверное, моя истерика была реакцией на всё сразу – на лифт, воду, смерть, воскрешение в чужом теле и чужой мир, где девушки-олени продают икру рыболюдей.

– Хоть это и практично, – выдохнула я, утирая слёзы и всё ещё всхлипывая, – но всё равно отвратительно.

– Знаешь, ты самая – начала было Дора, борясь с краской и явно подбирая слово, но вдруг её уши резко дёрнулись, как от удара. Она замерла на месте, потом плавно, почти без звука, присела и взмахнула рукой, призывая меня сделать то же самое.

– Тихо! – выдохнула она одними губами. – Я их слышу.

Я застыла, сердце пропустило удар и тяжело забилось где-то в горле.

– Кого? – шепнула я, но она не ответила.

Её ноздри раздувались, жадно втягивая воздух, зрачки расширились, затопив радужку чернотой, уши лихорадочно поворачивались, ловя звуки, которых я не слышала. Я попыталась вслушаться, напрягла слух, и вдруг мир взорвался звуками – птичий крик, шорох мелкого зверька в кустах, дыхание Доры, собственное сердцебиение, шелест листвы над головой, журчание невидимого ручья где-то слева. Слишком много всего и слишком громко. Я не привыкла к этому телу и тому, что каждый шорох может бить по барабанным перепонкам, заставляя тело вздрагивать, а голову раскалываться.

А потом сквозь эту какофонию прорвался лай.

Он доносился со стороны озера, откуда мы пришли. Лай был далёким, но эльфийские уши обманывали меня, приближали шум, делая его оглушительно громким, будто собаки уже дышат в затылок, а их клацанье зубов раздаётся в сантиметре от моей шеи. Я содрогнулась, вжала голову в плечи, но звук не становился тише.

Лай перешёл в истошный, полный боли и ярости визг и вдруг оборвался.

– Ламия – выдохнула я, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение.

– Она их задержит, – прошептала Дора, и я услышала, как дрожит её голос. Она схватила меня за рукав, её пальцы впились в ткань с такой силой, что я почувствовала каждый ноготь. – С ней всё будет в порядке, она сильная, она справится, – Дора говорила это скорее себе, чем мне, убеждая. – Где собаки, там и люди. Бежим скорее.

Мы рванули сквозь кусты.

Я пробиралась за ней след в след, стараясь ступать так же бесшумно, не ломать веток и не оставлять следов на мху, но мои ноги, непривыкшие к лесу, то и дело цеплялись за корни, наступали на сухие ветки, и каждый хруст отдавался в ушах громом, как мне казалось, выдающим наше местоположение всем псам в округе. Лёгкие горели, рана пульсировала, но я бежала, потому что за спиной нарастал лай.

– Что им тут надо? – шипела Дора, раздвигая папоротники, открывая нам путь вперёд. – За тобой, что ли, пришли?

– Мне откуда знать? – выдохнула я, продираясь сквозь заросли. – Куда нам бежать-то?

– В безопасное место, – только и успела сказать она.

Я услышала свист. Тонкий, рассекающий воздух, почти музыкальный, если не знать, что он несёт. Что-то мелькнуло у самого виска, ветерок шевельнул волосы, и стрела исчезла в кустах там, где только что мелькнул хвост Доры. Я инстинктивно обернулась. Это было глупо, но осознание пришло слишком поздно.

В ту же секунду стрела вошла мне в плечо.

Боль была ослепительной, она ударила с такой силой, что я покачнулась и едва не упала на колени, но удержалась, вцепившись здоровой рукой в ближайший ствол. Воздух зашипел сквозь зубы, в глазах потемнело, а когда зрение вернулось, я увидела только густые заросли папоротника, скрывшие Дору от моих глаз, и услышала глухой тяжёлый стук оттуда, будто её мёртвое тело упало на землю.

– Дора! – вырвалось у меня шёпотом, почти беззвучно, потому что кричать было нельзя: крик выдал бы меня тем, кто, возможно, находились где-то рядом.

Я рванула к кустам, забыв о стреле в плече, о том, что каждое движение отдаётся в ране слепящей пульсацией. Я раздвигала ветки здоровой рукой, вглядываясь в зелень, в мельтешение листьев и тени. Где она? Где? Я не видела её тела, только папоротник, примятый чем-то тяжёлым, и темноту под ним.

Мне казалось, псы уже здесь, за моей спиной, их дыхание обжигает затылок, их клыки вот-вот сомкнутся на моей шее. Голова раскалывалась, нога горела огнём, из плеча торчало древко, и я не знала, вытаскивать его или оставить, не знала, куда бежать, где прятаться, что делать в этом лесу, чужом мире и в чужом теле, которое болело и кровоточило, но отказывалось умирать.

Мелькнула мысль: может выйти к ним? К людям и псам. Пусть добивают? Пустят стрелу в лоб – и всё это закончится. Хватит. Я уже устала бояться, тонуть и воскресать только лишь для того, чтобы снова умереть.

Чья-то рука схватила меня за плечо, в которое попала стрела, и резко развернула.

Я задохнулась от боли, но крик застрял в горле: передо мной стоял он.

Голубые глаза, растрёпанные волосы с листьями и каплями грязи, острые скулы и аккуратная щетина. Хорошая одежда, перепачканная землёй, была порвана в нескольких местах. Тот самый мужчина из моегомира, из прошлой жизни. Директор издательства, который улыбался и говорил: «Буду рад видеть вас завтра на рабочем месте, редактор». Который дал мне шанс, пообещав новую жизнь.

Его взгляд впился в моё лицо с пристальным вниманием, скользнул по волосам, глазам, скулам и остановился на длинных, заострённых ушах, которые торчали из-под спутанных сиреневых прядей.

Осознание пронзило его, подобно молнии. Мне показалось, что его светлые волосы встали дыбом, глаза расширились от изумления, а хватка на моём раненом плече ослабла.

Я остолбенела, превратившись в неподвижную статую, не в силах вздохнуть, пошевелиться или убежать. Только смотрела в эти глаза и молча ждала – удара, крика, ножа в сердце, да чего угодно.

Он медленно поднёс палец к своим губам.

– Тише.

Я осторожно кивнула.

Он вытащил из набедренной сумки флакон из тёмного стекла с плотной пробкой. Откупорил зубами и, не глядя, выплеснул содержимое прямо на меня.

Вонь ударила в нос с такой силой, что меня едва не вывернуло. Резкая и удушающая смесь мочи, гнили и чего-то прокисшего, отчего защипало глаза, а горло сжалось спазмом. Я хотела закашляться и зажать нос, но его твёрдая и тёплая ладонь уже зажимала мне рот.

– Ни звука, – выдохнул он одними губами и толкнул меня в кусты.

Я полетела спиной вниз, ветки хлестали по телу и раненому плечу, боль вспыхнула с новой силой, хотелось вскрикнуть, но воздух выбило из лёгких от сильного удара. Когда моя спина коснулась твёрдой земли, надо мной уже смыкалась зелень, а чьи-то тонкие, но сильные пальцы вцепились мне под мышки и рванули в темноту под корнями.

Я открыла рот, чтобы заорать, выплюнуть эту вонь и позвать на помощь, но маленькая ладошка залепила его, и знакомый голос прошептал в самое ухо горячим, сбивчивым дыханием:

– Тихо, это я!

Я обернулась, насколько позволяло тесное пространство, и увидела Дору. Живую, целую и без единой царапины, прижатую ко мне в узком овраге под корнями огромного дерева. Её грудь вздымалась так же часто, как и моя, глаза блестели в полумраке, а уши мелко дрожали, прислушиваясь к звукам снаружи.

– Ты жива, – выдохнула я, и тепло разлилось в животе, прогоняя тошноту и страх, оставляя после себя только дрожь в пальцах и бешеное сердцебиение, которое никак не хотело успокаиваться. – Жива.

– А ты как думала? – прошептала она, и в голосе её задрожал истеричный смех, как у меня несколько минут назад, но она подавила его, зажимая рот ладонью. – Эта вонь замаскирует нас. Матерь ни одна собака не сунется на территорию кентавров или к тем, от кого воняет их мочой.

Дора оказалась права. Я прислушалась: эльфийский слух снова включился, против воли приближая звуки, делая их невыносимо чёткими. Собачий лай дрогнул, сбился с ритма и покатился прочь, затихая в противоположной стороне. Псы скулили, как маленькие щенки без мамки, и уносились подальше от этого места, а в их визге слышалось столько страха, что мне почти передалось это чувство.

Но мы не спешили выбираться из нашего укрытия. Где-то сверху хрустнула ветка, и мы с Дорой вздрогнули. Плотнее вжавшись в землю и корни, мы закрыли рты ладонями, задерживая дыхание. Моё сердце колотилось где-то в горле, и я боялась, что его стук услышат те, кто топчется наверху.

– Псы почуяли кентавров, – раздался сверху скрипучий мужской голос, такой противный, что от него зубы заныли. – В кого ты стрелял?

– Увидел рубаху, – отозвался второй, и у меня внутри всё оборвалось, потому что именно этот голос я слышала в издательстве. – Но это оказались жеребята, которые паслись вон там. Видимо, услышали псов и побежали к стаду. Нам бы, по-хорошему, уйти с их территории.

– Не хотелось бы встретиться с этими тварями, – сказал первый, и я представила, как он оглядывается по сторонам. – Где теперь искать этого сучьего эльфа?

Мы с Дорой снова вздрогнули. Я почувствовала, как её пальцы впились в моё запястье, а мои ногти – в собственную ладонь.

– Скорее всего, её сожрала та найдра, – ответил «директор», и в его голосе не было ни капли сожаления, только холодное утверждение. – Не думал, что в том озере они водятся, но раз эльфийка в него попала, то вряд ли смогла выбраться. Тварь сожрала её, а рубаху выкинула на берег, где её и подобрали те детёныши, – последовала пауза и шорох шагов. – Я чувствую мочу кентавра, значит, тут уже стоят их метки. Нам правда пора.