Частота пульса

Пётр Петрович повернулся и пошел по длинному коридору шестого цеха к проходной. Его шаги звучали одиноко в этой технологичной, безупречной тишине. Первая Часть его новой, внезаводской жизни началась.

ЧАСТЬ 2: Скрытый баг

Глава 1. Тишина хрущёвки

Будильник не прозвенел. Пётр Петрович проснулся сам, ровно в шесть сорок пять утра, как просыпался последние тридцать лет. Организм, настроенный точнее любых швейцарских хронометров, проигнорировал тот факт, что вчерашним днем его официальное трудовое бытие было прекращено. Старик резко сел на кровати, спустил ноги на холодный линолеум и по привычке потянулся к стулу, где обычно лежала приготовленная с вечера спецовка.

Рука наткнулась на пустоту. На спинке стула висел старый домашний халат в унылую синюю клетку.

Петрович замер. Память возвращалась неохотно, тяжелыми кусками. Трудовая с новым штампом в отделе кадров. Пакет с кружкой и очками на кухонном столе. Пустой верстак. Конец.

В квартире стояла оглушительная, ватная тишина. Жители старой пятиэтажки еще спали. За окном в предрассветных сумерках лениво качались ветви старого тополя. Ни гула турбин, ни сочного, уверенного перестука компрессоров, ни свиста гидравлики. Эта тишина не успокаивала — она давила на уши, заползала под кожу, заставляя сердце биться в каком-то рваном, испуганном ритме.

Старик поднялся, шлёпая босыми ногами по коридору. На кухне он привычно нажал на кнопку электрического чайника. Прибор отозвался коротким писком и начал постепенно набирать силу, глухо ворча закипающей водой. Петрович сел за стол, положил ладони на клеенку и уставился на свои пальцы. Без заводского ритма, без утреннего шума цеха тремор казался еще более размашистым. Правая кисть жила своей собственной, суетливой жизнью. Она дергалась в такт какому-то внутреннему сломанному механизму, словно пыталась нащупать невидимую рукоятку токарного станка.

— Ну что, отработался, Шахов? — негромко спросил он сам себя. Собственный голос в пустой квартире прозвучал чуждо и глухо.

Чтобы занять руки, он решил исправить давнюю бытовую проблему — кухонный кран на раковине капал уже вторую неделю. Раньше до него просто не доходили руки после десятичасовых смен на «Заслоне». Теперь времени было хоть отбавляй — целая вечность, растянутая до горизонта.

Петрович достал из кладовки старый брезентовый подсумок с домашним инструментом. Здесь были случайные гаечные ключи, ржавые пассатижи и пара отверток с потрескавшимися пластиковыми ручками. После стерильных, калиброванных до микрона инструментов шестого цеха этот набор выглядел как археологические раскопки неолита.

Он перекрыл воду под раковиной, кряхтя и ругаясь на закисший вентиль, который никак не хотел поддаваться его слабеющим пальцам. Колено заныло от долгого стояния на корточках. Наконец, Петрович накинул разводной ключ на грань буксы крана и потянул на себя.

Рука предательски вильнула. Ключ сорвался, с противным металлическим визгом ободрал хромированное покрытие смесителя и со всей силы врезался в фаянсовый бортик раковины. От удара по белой чаше поползла тонкая, как паутинка, темная трещина.

Петрович замер, тяжело дыша. Его лоб покрылся крупными каплями пота. Пальцы правой руки колотило так, что разводной ключ вывалился из ладони и с грохотом упал на кафельный пол.

Он не смог. Простейшая, грошовая слесарная операция, которую любой первокурсник ПТУ сделает за пять минут с закрытыми глазами, оказалась для него непреодолимым препятствием. Без нейроморфного костюма, без жестких сервоприводов, которые вчера так ласково и властно держали его тело, он был просто немощным стариком со сломанной нервной системой.

Петрович сел прямо на пол, прислонившись спиной к кухонному шкафчику. Он смотрел на трещину на раковине, и в его глазах впервые за много лет защипало. Завод продолжал жить. Прямо сейчас там, на «Заслоне», начиналась первая смена. Проходные принимали тысячи молодых, уверенных в себе парней. Роботы за стеклом поднимали свои желтые суставы. Алексей Воронов пил свой безупречный кофе, глядя на бегущие строки кода.

Мир вращался дальше, идеально сбалансированный, цифровой и чистый. А он, Пётр Петрович Шахов, остался здесь, в затхлой тишине хрущевки, один на один со своими трясущимися руками и капающей водой, которую он даже не мог остановить. Он был деталью, выброшенной в стружкосборник. И самое страшное — металл его жизни больше не подлежал переплавке.