Мир гигантских мужчин

– Жив, – говорю я.

Мирра резко выдыхает.

Я убираю руку.

– Я не знаю, откуда это знаю.

– Дар знает дороги, которые мы не видим.

– Я могла ошибиться.

– Могла.

Она смотрит на каменную чашу с цветами. Один цветок перевернулся вниз лепестками и плавает как маленькая утонувшая лодка.

– Но я тебе верю.

От этих слов мне становится хуже. Лучше, но хуже.

Я отступаю на шаг. В ладони покалывает. Будто я держала её дольше, чем нужно над огнём. Кейрон у калитки делает полшага вперёд, потом останавливается. Я держу глаза в стороне. Не хочу видеть, сколько он заметил.

– Вот почему опасно, – говорит Мирра уже обычным голосом. – Ты услышала мою боль и захотела дать мне ответ. Ответ может спасти. Может сломать. Теперь я буду ждать иначе. Это тоже твоя ответственность.

– Я не просила такую ответственность.

– Никто не просит. Её замечают, когда она уже сидит за столом и ест твой хлеб.

Я почти говорю резкость. Сдерживаюсь. Не потому, что Мирра неправа. Потому что права.

Мы возвращаемся в дом. Мирра достаёт из сундука свёрнутую ткань и какие-то старые записи на тонких коричневых листах. На них линии, знаки, рисунки ладоней. Я понимаю мало, но узнаю схему: тело, каналы боли, места, где дар входит легче. Медицина Лорны. Не моя, но близкая по смыслу. Люди везде рисуют тело, когда боятся его потерять.

– Заберёшь, – говорит Мирра.

– Это твоё.

– Было моё. Теперь твоё тоже. Будешь читать с Борасом. Если он не поймёт, пусть приведёт Гора. Если Гор начнёт спорить – ударь его по голени. Он уважает уверенность.

– У нас так не обучают.

– Поэтому у вас всё сложно.

Кейрон стучит в дверной косяк костяшками пальцев. Даже этот звук у него тяжёлый.

– Мирра.

В его голосе что-то не то.

Она поднимает голову.

– Что?

Он входит не сразу. На пороге задерживается, потому что дверь для него низкая. Приходится склонить голову. Я раньше смеялась бы про себя над этим. Сейчас не смеюсь. У него лицо слишком закрытое.

– Гонец из форта, – говорит он. – С восточного поста пришла птица. Орки собирают большой отряд. Два дня пути от северной тропы.

Мирра медленно выпрямляется.

– Когда выходишь?

– На рассвете.

Я понимаю не всё. Но достаточно.

Северная тропа. Орки. Отряд. Рассвет.

– Ты едешь? – спрашиваю я.

Кейрон задерживает взгляд на моём лице.

– Да.

– Сколько людей?

– Двадцать.

Он не спрашивает, зачем мне это. Уже знает.

Мирра складывает записи обратно в ткань и протягивает мне.

– Возьми.

– Нет, – говорит Кейрон.

Одно слово. Сухое, как удар по доске.

Мирра поворачивает голову.

– Это не тебе решать.

– Она не готова.

– К войне никто не готов.

– Она не воин.

– Она целительница.

– Поэтому и не должна быть там.

Они говорят друг с другом так, будто меня нет. Я стою между огромным командиром и огромной знахаркой, с чужими записями в руках и злостью, которая поднимается тихо, аккуратно. Очень знакомая злость. Такая была, когда врач на вызове говорил при пациенте: «Девочка, отойди», а потом именно эта девочка вытаскивала человека из отёка лёгких.

– Я здесь, – говорю я.

Они оба замолкают.

Хорошо.

Я поворачиваюсь к Кейрону.

– Раненые будут?

Он не отвечает.

– Будут?

– Возможно.

– Нет. Будут.

Бровь у него едва двигается.

– Это опасно.

– Я заметила. В вашем мире даже стул опасен.

Мирра фыркает. Кейрон не улыбается.

– Ангелина.

Он произносит моё имя уже почти правильно. Ударение всё ещё чуть странное, но это имя. Не «малая». Не «посланница». Мне бы радоваться. Я злюсь ещё сильнее.

– Если я останусь, – говорю я медленно, подбирая слова, – кто будет лечить?

– Гор.

– Гор хороший. Но без дара.

– У нас были войны до тебя.

– И много умерло?

Тишина у него получается упрямой.

Вот и ответ.

Я делаю шаг к нему. Он и так выше настолько, что моя попытка приблизиться выглядит смешно. Но я всё равно делаю.

– Я не меч. Не вещь. Не приказ. Но я умею лечить. Если твои люди пойдут туда, где их будут резать, я поеду тоже.

– Ты не понимаешь орков.

– Я понимаю кровь.

Слова повисают между нами.

Кейрон не сразу отводит глаза. Я уже знаю этот взгляд. Он не злится. Он считает потери. Он видит тропу, засаду, стрелы, моё тело, слишком маленькое для любой брони, и пытается найти способ, при котором я останусь цела и при этом перестану быть собой. Невозможная задача. Даже приятно, что он старается.

– Скажи ей, – говорит Мирра.

Кейрон не отводит взгляда от меня.

– Что?

– Что если она поедет, ты поставишь её в середину отряда, дашь двух людей охраны и будешь рычать на каждого, кто подойдёт ближе трёх шагов.

– Я не рычу.

– Конечно.

В другое время я бы улыбнулась. Сейчас нет.

Кейрон медленно выдыхает.

– Ты едешь не как боец.

– Я знаю.

– Не отходишь от Бораса без приказа.

– Борас будет счастлив.

– Не споришь в бою.

– Если приказ глупый?

– Ангелина.

– Ладно. Спорю после боя.

Его внимание задерживается на мне ещё несколько секунд. Потом отвечает коротким движением головы.

Я знаю этот кивок. Он означает, что решение принято и спорить с ним уже поздно. Впервые этот кивок работает в мою пользу.

Мирра суёт мне в руки свёрток с записями и ещё маленький мешочек.

– Сушёная корка ринна. Жевать после исцеления. Не вкусно, но держит ноги под телом.

– Звучит ужасно.

– Работает.

Кейрон уже выходит. На пороге останавливается.

– На рассвете.

– Я поняла.

Он хочет сказать ещё что-то. Я вижу это по тому, как его пальцы на мгновение сжимаются на косяке. Но он ничего не говорит. Лишь выходит к лошадям.

Мирра подходит ко мне и поправляет край моего рукава. Жест почти материнский, но резкий, без лишней мягкости.

– Боишься?

– Да.

– Хорошо.

– У вас странные способы утешать.

– Страх – полезный зверь. Главное – не отдавать ему поводок.

Я кладу записи в сумку. Они пахнут пылью, травами и чужой историей.

В форт мы возвращаемся молча. Кейрон едет позади меня, хотя обычно держится впереди. Наверное, следит, чтобы я не упала. Или чтобы я не передумала. Пегашка идёт ровно, мягко, иногда косит назад ухом, будто тоже участвует в разговоре, которого нет.

У ворот форта уже суета. Солдаты проверяют ремни, точат лезвия, выносят мешки с сухой едой. Борас видит меня, поднимает руку, потом замечает лицо Кейрона и руку опускает.

– Что случилось? – спрашивает он.

– Я еду с вами.

Борас переводит взгляд на Кейрона.

– Он разрешил?

– Он проиграл.

Борас улыбается медленно, с наслаждением человека, который будет помнить эту фразу всю жизнь.

– Я хочу знать это слово: проиграл.

– Потом научу.

Кейрон проходит мимо нас.

– Борас.

– Да, командир.

– Она будет под твоей защитой.

Борас сразу перестаёт улыбаться.

– Понял.

– Если с ней что-то случится…

– Не случится.

Они смотрят друг на друга без шуток.

Я вдруг понимаю, что для них это уже война. Не будущая, не завтрашняя. Она вошла во двор вместе с гонцом, письмом, северной тропой. Я стою посреди форта с сумкой Мирры, в плохо сшитом платье, с руками, которые светятся, когда кто-то рядом на грани смерти. И меня впервые берут не потому, что я проблема.

Потому что я нужна.

Ночью я почти не сплю. Собираю вещи три раза. Разбираю. Опять собираю. В мешок идут записи Мирры, сухие корки ринна, запасная рубаха, фляга, маленький нож, который Гор сунул мне со словами «не для драки, для бинтов», и блокнот из моего мира. Тот самый, в котором я писала лорнские слова.

На последней странице я вывожу по-русски: «Не геройствовать».

Смотрю на фразу.

Ниже добавляю: «Но и не прятаться».

Так честнее.

На рассвете двор форта Ауриэль пахнет лошадьми, холодным железом и кашей, которую никто не доел. Двадцать солдат стоят у ворот. Кейрон впереди. Борас рядом со мной, уже верхом, бодрый до неприличия.

– Готова? – спрашивает он.

Я смотрю на тропу, уходящую вниз, туда, где лес темнеет слишком плотно.

– Нет.

– Хорошо, – говорит Борас. – Значит, честно.

Кейрон поднимает руку.

Ворота открываются.

И я выезжаю из форта не гостем, которого нашли у водопада.

Целительницей.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЗАПАХ ВОЙНЫ

ГЛАВА 8. МАРШ

Пегашка не знает, что идёт на войну.

Это, наверное, лучшее в ней с самого утра. Она идёт спокойно, переставляя огромные копыта по каменной дороге, иногда всхрапывает и тянется к кустам, которые считает завтраком. Для неё поход – это трава, повод, вес седла и странная маленькая женщина сверху, которая слишком крепко держится коленями.

Для меня поход – это попытка не думать, что если я упаду, то сделаю это с высоты второго этажа.

– Расслабь ноги, – говорит Борас.

– Я расслаблена.

– Ты держишься как клещ.

– Клещ живёт долго.

Он смеётся.

Я уже еду не впереди Кейрона, не в его руках, не как найденная диковинка, которую надо куда-то доставить. У меня своя лошадь, свои поводья и собственный ужас. Последнее особенно важно. Ужас, который принадлежит тебе, легче держать в кулаке.

Пегашку выбрали за терпение. Она пегая, широкая, с тёмным пятном на морде, похожим на след от грязной ладони. В форте её называют Суренна, что означает что-то вроде «тихая вода». Я пробовала. У меня вышло «сырая вода». Лошади было всё равно, солдатам нет. Теперь при мне её зовут Суренна, а в голове она Пегашка, и это наш маленький межмировой компромисс.

Двадцать солдат идут растянутой линией. Не громко, не красиво, без песен и глупой бравады. Проверяют ремни на ходу. Перебрасываются короткими словами. Один поправляет стрелы в колчане каждые десять минут, как человек, который не доверяет ни ремню, ни судьбе. Другой всё время трогает деревянный амулет у горла. У третьего на шлеме вмятина, заклёпанная медной пластиной. Пластина смотрится нелепо, почти празднично.

Кейрон едет во главе.

Ни разу не оглядывается.

Сначала это злит. Потом я замечаю другое: когда дорога становится круче, отряд замедляется сам, без команды. Когда тропа проходит у осыпи, Борас оказывается ближе к моему боку. Когда ветка бьёт меня по плечу, следующий солдат молча отводит такие ветки рукой. Никто не смотрит на Кейрона. Значит, приказ был раньше.

Он не оглядывается, потому что уже всё устроил.

Это раздражает ещё сильнее.

Дорога уходит от форта вниз, потом вдоль склона. Лорна снаружи крепости больше, чем я помнила. В форте большой мир был ограничен стенами, воротами, высокими столами и огромными людьми. Здесь всё распахнуто. Деревья поднимаются так высоко, что шея устаёт смотреть. Трава местами достаёт мне до колена даже верхом. Между камнями растут фиолетовые цветы размером с миску. На одном сидит насекомое с прозрачными крыльями и телом как оловянная ложка.

Я смотрю на него дольше, чем нужно. Потом отворачиваюсь, потому что если оно взлетит в мою сторону, я могу опозориться перед всем отрядом.

– Это кусается? – спрашиваю Бораса.

Он щурится.

– Что?

Я показываю.

– А, жужельник. Нет. Только плюётся.

– Чем?

– Кислым.

– Прекрасно.

– Не трогай.

– У меня не было такого плана.

Борас довольно кивает, будто только что спас мне жизнь.

Я учу язык быстрее, чем думала. Может, из-за дара. Может, из-за страха выглядеть беспомощной. Мозг цепляется за слова, как за ступени. На скорой я тоже так училась: сначала действия, потом термины, потом понимание, почему именно так. В Лорне всё наоборот: сначала жест, потом боль, потом чужое слово, которое надо успеть поймать, пока кто-то не умер.

К полудню мы останавливаемся у ручья.

Солдаты не садятся сразу. Сначала двое уходят вверх по течению, двое вниз. Один проверяет берег длинным копьём. Я смотрю на это и вспоминаю туристические прогулки: люди фотографируют воду, смеются, едят сыр из пластиковых контейнеров. Здесь никто не достаёт телефон. Телефонов нет. Зато есть тишина, в которой каждый щелчок ветки может означать стрелу.

Я спешиваюсь с помощью Бораса. Точнее, он снимает меня с седла, как сумку, и ставит на землю.

– Я могу сама.

– Можешь, – соглашается он.

– Тогда зачем?

– Быстрее.

С этим трудно спорить, поэтому я делаю вид, что оскорблена, и иду к ручью.

Вода холодная. Я умываюсь, и пальцы на секунду немеют. В отражении лицо выглядит уже не совсем моим. Кожа темнее от солнца. Волосы убраны в кривую косу. На щеке маленькая царапина от ветки. Одежда лорнская, сшитая мной плохо, но уже привычная. Только родинка над губой возвращает мне старую Лину – ту, что стояла в ванной в Екатеринбурге и думала, что ей пора купить нормальный крем для лица, потому что двадцать три – это, конечно, не возраст, но кожа всё помнит.

Я вдруг скучаю по своей ванной.

Мысль. Белая плитка, треснувшая у батареи. Синяя зубная щётка. Мамино сообщение: «Купи хлеб». Всё это существует где-то без меня. Или уже три недели ищет меня. Время здесь и там может идти одинаково, а может нет. Я не знаю. Никто не знает. Водопад молчит.

– Ангелина.

Кейрон стоит в трёх шагах. Я не слышала, как он подошёл. Для мужчины ростом почти три метра он двигается неприлично тихо.

– Что?

– Ешь.

Он протягивает мне свёрток. Внутри хлеб, тонкая полоска сушёного мяса и кусок сыра.

– Я не голодна.

Он смотрит.

Я беру свёрток.

– Спасибо.

– После исцеления тебе нужны силы.

– Я ещё никого не лечила.

– Будешь.

Он говорит это спокойно. Ставит факт на землю между нами. Я хочу спросить, как он живёт с такой уверенностью в плохом. Но, наверное, если сорок лет люди вокруг уходят на войну, а потом возвращаются не все, плохое перестаёт быть возможностью. Оно становится частью маршрута.

– Ты всегда так? – спрашиваю я.

– Как?

– Говоришь, будто уже видел конец.

Он смотрит в сторону леса.

– Я видел много концов.

Тут нечего ответить. Я откусываю хлеб. Он плотный, кисловатый, с тёмной коркой. Есть не хочется, но тело благодарно. Тело в этом мире мудрее головы. Оно давно поняло, что пафос не кормит.

– Воды хочешь? – спрашиваю я, поднимая свою флягу.

Кейрон переводит взгляд на флягу, потом на меня.

– У меня есть.

– Ну ладно.

Обычная фраза. Почти глупая. И почему-то после неё воздух становится легче.

Он уходит к передним дозорным. Я остаюсь у ручья и доедаю хлеб. Борас с другого берега показывает мне большой палец. Я показываю ему кулак. Он радуется, как ребёнок.

После полудня дорога меняется.

Лес темнеет. Деревья растут плотнее, корни выходят наружу толстыми жилами. Тропа узкая, иногда лошади идут гуськом. Ветки цепляют плечи солдат, скребут по шлемам. Здесь меньше птиц. Или они молчат. Лошадь подо мной становится внимательнее: уши вперёд, шаг короче. Борас перестаёт болтать.

Кейрон вдруг оказывается рядом.

Я не сразу понимаю как. Он был впереди. Потом тропа расширилась у каменного выступа, отряд перестроился, и его лошадь идёт слева от Пегашки. Большая, тёмная, с узкой белой полосой на лбу. Кейрон держит лицо чуть в сторону. Едет рядом.

Километр. Второй. Третий.

Молчание не давит. Это неожиданно.

Раньше рядом с ним я всё время ощущала его размер. Сейчас тоже ощущаю, конечно. Трудно забыть о человеке, чей сапог на уровне твоего бедра, когда ты верхом. Но размер перестаёт быть угрозой. Он становится частью пейзажа: скала, дерево, Кейрон.

Не стоит говорить ему это. Он вряд ли оценит.

– Ты устала? – спрашивает он наконец.

– Нет.

Он смотрит на мои руки. Я тут же разжимаю пальцы на поводьях.

– Немного.

– Скажешь, если нужно остановиться.

– Отряд не будет останавливаться из-за меня.

– Будет.

Сказано без нажима. От этого я опять злюсь.

– Я не хочу быть причиной задержки.

– Уже стала.

Я резко поворачиваю голову.

Он смотрит вперёд.

– Мы идём медленнее, – продолжает он. – Берём больше воды. Два человека охраны рядом с тобой. Маленькая палатка. Другая еда. Это уже произошло. Вопрос не в том, мешаешь ли ты. Вопрос в том, зачем ты здесь.

– И зачем?

– Чтобы те, кто будет ранен, имели шанс.

Слова не идут.

Иногда он говорит так, что спорить невозможно. Бесит.

Тропа снова сужается. Кейрон уходит вперёд, будто разговора не было. Борас подъезжает ближе.

– Что сказал?

– Что я мешаю.

– Нет. Он сказал, что ты важная.

– Ты не слышал.

– Я знаю Кейрона.

Борас улыбается краем рта.

– У него все хорошие слова похожи на камни. Надо разбивать.

Я смотрю на спину Кейрона. Широкие плечи, тёмный узел волос, меч у бедра. Камень – хорошее слово. Но в камне иногда есть рисунок, если знать, куда смотреть. Я не хочу знать. Это плохая мысль. Очень плохая.

Вечером лагерь ставят в низкой ложбине между скалами. Для меня ложбина не низкая, а вполне себе каменная крепость без ворот. Солдаты двигаются быстро. Двое к лошадям. Двое за водой. Трое к костру. Кто-то ставит сторожевые нити с маленькими костяными пластинками: если кто-то пройдёт, они звякнут. Практично. Неприятно. Красиво в своей грубой логике.

Мою палатку вытаскивают из тюка.

Она действительно маленькая. По местным меркам – смешная. По моим – почти нормальная. Сшита из кусков старого плаща и плотной ткани, швы неровные, но прочные. На входе кто-то вышил кривую птичку. Или лошадь. Или картошку с крыльями.

– Это сделал ты? – спрашиваю Бораса.

Он гордо кивает.

– Красиво.

– Что это?

– Птица.

Хорошо, что я не сказала про картошку.

Внутри палатки спальный мешок, маленький фонарь и свёрток с моими вещами. Всё аккуратно. Слишком аккуратно для Бораса.

– Кто складывал?

– Я.

– Правда?

– Нет.

– Кейрон?

Борас делает лицо человека, которого внезапно заинтересовал костёр.

– Я ничего не знаю.

– Конечно.

Я сажусь у входа в палатку и снимаю сапоги. Ноги гудят. Между пальцами пыль. На пятке мозоль, хотя сапоги мне подгоняли три дня. Я достаю кусок ткани, протираю кожу, думаю, что в старом мире за такую стерильность меня бы выгнали из любого процедурного кабинета. Здесь выбора меньше. Здесь если у тебя есть кипячёная вода – ты уже почти в цивилизации.

У костра раздают еду. Густая похлёбка в деревянных мисках, хлеб, сушёные ягоды. Я сажусь рядом с Борасом. Рядом садится молчаливый солдат по имени Торн. У него длинный шрам через подбородок и привычка есть так сосредоточенно, будто похлёбка может убежать. Он кивает мне.

– Посланница.

– Ангелина, – поправляю я.

Он задумывается.

– Анг-ли-на.

– Почти.

– Сложное имя.

– Вашу лошадь зовут Суренна-эль-вар, и вы жалуетесь?

Торн смотрит на Бораса. Борас переводит шёпотом и сам начинает смеяться на середине. Торн после перевода тоже смеётся, тихо, беззвучно, плечами. Это не остроумный разговор. Люди едят у костра и пытаются не думать о завтрашнем дне.

Мне становится теплее.

Позже, когда стемнело, Борас рассказывает о себе. Слова у него простые, подстроенные под мой язык. Я понимаю почти всё.

– Я пришёл в форт в шестнадцать. Маленький был.

Я смотрю на его два метра шестьдесят один сантиметр.

– Конечно.

– Правда маленький. Худой. Мать умерла. Отец пил. В форте давали еду. Я думал: поем, вырасту, уйду.

– Не ушёл.

– Кейрон поймал.

– Как?

– Сказал: «Ты хорошо стреляешь. Останься».

– И всё?

– Мне было шестнадцать. Иногда этого хватает.

Он ковыряет палкой землю у костра.

– Потом форт стал домом. Люди стали… – он ищет слово, морщит нос. – Не кровь. Но рядом.

– Семья?

– Да. Семья без мамы и с плохой кашей.

– Понимаю.

– А твой дом?

Я смотрю на огонь. В лорнском языке у меня пока мало слов для Екатеринбурга. Большой город. Много каменных домов. Железные повозки без лошадей. Лечебная служба, которая приезжает, когда человек зовёт. Мама. Подруга. Квартира на восьмом этаже, где иногда пахло соседским борщом. Работа, где все устали, ругаются, пьют холодный чай и всё равно выходят на следующий вызов.

Я рассказываю как могу. С жестами, с ошибками, с паузами. Борас слушает без улыбки. Только один раз переспрашивает про машины, потому что мысль о повозке без лошади кажется ему неприличной.

– Твой дом хороший? – спрашивает он.

Я долго думаю.

– Да. Но я не всегда была там хорошей.

– Дом не для хороших. Дом для живых.

Я ловлю себя на том, что ищу ответ в его глазах.

– Ты иногда говоришь умные вещи.

– Не рассказывай никому. У меня репутация.

Костёр трещит. В темноте кто-то тихо точит нож. Две луны поднимаются над скалами, одна выше, другая бледнее. Свет у них странный: не серебряный, как в книгах, а молочный, размытый. Ночные птицы кричат где-то в лесу. Звук похож на виолончель, которую кто-то учится мучить.

Я лежу в палатке, но сон не приходит. Палатка пахнет старой тканью и дымом. Спальный мешок слишком тёплый. Камень под бедром напоминает о себе каждые пять минут. Я переворачиваюсь, считаю вдохи, вспоминаю лица раненых, пытаюсь не думать об орках. Конечно, думаю.

В конце концов вылезаю наружу.

Холод бьёт по лицу. Костёр почти погас. Большинство спит. Дежурные тени стоят у края лагеря. Я делаю несколько шагов, осторожно, чтобы не задеть сторожевые нити.

– Ты должна спать.

Я вздрагиваю и едва не наступаю на пластинку.

Кейрон сидит на камне у склона. В темноте он кажется ещё больше. Не человек, а часть скалы, которой дали глаза и меч.

– Ты должен носить колокольчик, – шепчу я.

– Зачем?

– Чтобы маленькие люди не умирали от страха.

Он проводит большим пальцем по краю ремня. Потом угол его рта едва заметно дрогает.

Я подхожу ближе.

– Не могу спать.

– Боишься?

– Да.

– Хорошо.

– Мирра уже сказала.

– Она часто права.

– Это раздражает.

– Да.

Я сажусь на соседний камень. Он холодный, и я сразу жалею, но вставать глупо. Между нами расстояние в полтора шага. Для него – мало. Для меня – достаточно, чтобы помнить размер его руки, когда он подхватывал меня в лазарете.

Мы смотрим на луны.

Я хочу спросить про Релу. Не спрашиваю. Это не та ночь. Не мой вопрос. Пока.

– Ты жалеешь? – говорит Кейрон.

– О чём?

– Что поехала.

Я думаю.

– Ещё нет.

– Завтра можешь.

– Тогда завтра и решу.

Он принимает это без слов. Ему нравится практичность. Я уже заметила.

Долгое время мы молчим. Ночные звуки становятся отдельными: потрескивание углей, дыхание лошадей, тихий кашель Торна, далёкая вода внизу. В этой тишине рядом с ним почему-то не надо быть смелой. Не надо ничего доказывать. Можно просто сидеть и мерзнуть на камне, потому что сон всё равно не идёт.

– У нас в мире, – говорю я, – перед тяжёлой сменой я тоже не спала. Думала: вдруг завтра не справлюсь.

– И справлялась?

– Не всегда.

Он поворачивает голову.

Я смотрю на луны.

– Иногда человек всё равно умирает. Даже если ты всё делаешь правильно. Это самая мерзкая часть работы.

– Да.

Одно слово. Но он понимает.

Я чувствую это кожей.

Через несколько минут он снимает с плеча короткий плащ и протягивает мне.

– Замёрзла.

– Нет.

Он смотрит.

Я беру плащ.

Ткань тяжёлая, тёплая, пахнет дымом, металлом и чем-то хвойным. Я укрываюсь, и плащ накрывает меня почти целиком, как одеяло. Кейрон снова смотрит на луны. Я тоже.

Никаких слов больше не нужно.

Когда я возвращаюсь в палатку, Борас сонно приподнимает голову у костра.

– Всё хорошо?

– Да.

– Ты украла плащ командира?

Я смотрю на плащ на своих плечах.

– Он сам дал.

Борас улыбается, даже не открывая глаз.

– Ещё лучше.

– Спи.

– Слушаюсь, маленькая гроза.

Я ложусь. Камень под бедром всё ещё на месте. Плащ Кейрона пахнет слишком заметно. Сон приходит не сразу, но уже не кажется врагом.

Утром мы идём дальше.

ГЛАВА 9. ПЕРВАЯ КРОВЬ

Засада начинается с птицы.

Она вылетает из кустов слева. Маленькая, чёрная, с красной полосой на крыле. Только птица. В другой жизни я бы даже не заметила. Здесь все замечают.

Кейрон поднимает руку.

Отряд останавливается так быстро, будто кто-то выдернул из него звук. Лошади замирают. Борас рядом со мной перестаёт улыбаться, хотя секунду назад рассказывал мне, как однажды Торн перепутал лекарскую мазь с соусом к мясу. Я не успела понять, чем закончилась история. Наверное, плохо.