Реитерация крови

– Не спится? – тихо спросил Ян.

Тимур повернул голову. Движение заняло у него пять секунд.

– Страшно, – сказал он. – Не больно. Страшно.

– Чего?

– Что меня не будет. И Марс… построят без меня.

Ян сел на край кровати.

– Ты читал про «Вояджер»? – спросил он.

Тимур слабо кивнул.

– У него на борту пластинка. С координатами Земли, с музыкой, с приветствием на пятидесяти пяти языках. Он улетел в 1977–м. Сейчас он в межзвёздном пространстве. Батареи сядут через пять лет, и он будет просто лететь. Но послание останется.

– Я – «Вояджер»? – голос Тимура был тихим, почти беззвучным.

– Твои клетки могут стать посланием. Если ты разрешишь.

Пауза длилась долго. За окном мигали огни ночного города. Бабушка вздохнула во сне, перевернулась.

– Это не больно? – спросил мальчик.

– Нет. Ты просто уснёшь.

– А мама?

– Я поговорю с ней. И с бабушкой.

Тимур снова уставился в потолок. Ян уже решил, что ответа не будет, когда услышал:

– Хорошо.

–––

Разговор с близкими Тимура Ян провёл наутро.

Он изложил факты так же сухо, как в отчёте: текущее состояние, прогноз, неизбежность. И возможность ухватиться за смысл, изучить, дать шанс другим.

– Мы можем получить данные, которые спасут других детей. Ваш сын… он очень умён. Его организм уникально реагировал на таргетную терапию. Эти маркеры – ключ.

Мать Тимура смотрела на свои руки. Бабушка молчала недолго, потом ответила:

– Вы хотите его убить.

– Я хочу дать ему выбор. И вам. Продлевать агонию морфином и седацией – тоже убийство. Только медленное и без права на надежду.

– Вы не имеете права… – начала мать, но голос сорвался.

– Не имею. Поэтому я здесь и говорю с вами.

Мать подняла глаза, полные усталости человека, который слишком долго смотрел на смерть в упор и в глубине давно принял неизбежный исход.

– Он согласился?

– Да.

– Тогда… – женщина сжала переносицу пальцами. – Тогда делайте. Только тихо. И без мучений.

Ян кивнул.

– Пятнадцатого…

–––

Пятнадцатое февраля, 14:20.

Ян спускался по лестнице в морг, как в преисподнюю. Только здесь, внизу, среди холода кафеля и нержавеющей стали, он мог задать вопрос, на который не было ответа наверху. Поездке на лифте предпочёл «пешую прогулку» как способ отвлечься, упорядочить мысли – он шагал по бетонной лестнице, считая ступени. Семнадцать. Восемнадцать. Двадцать семь. За металлической дверью гудел вентилятор, вытягивая воздух, насыщенный формалином и чем-то ещё, для чего не было названия, но что въедалось в одежду после первого же визита.

В секционной горел яркий свет. Варвара Амировна, полная опрятная женщина лет пятидесяти с удивительно живыми глазами и руками, которым позавидовал бы скульптор, стояла над столом.

На столе лежал мужчина лет пятидесяти-шестидесяти – синюшный, отёчный, с характерным багровым отливом лица. Алкоголик. Доставка с улицы, неопознанный, предварительно – остановка сердца в состоянии глубокого опьянения.

Ян замер у входа. Металлический запах ударил в нос, смешиваясь с тошнотворной сладостью разложения. Он видел это сотни раз, но сегодня каждый запах, каждый звук – хруст разрезаемой ткани, звон инструментов о металл – отдавался в висках.

– Варвара Амировна, – сказал он. Голос прозвучал глухо, будто под водой. – Найдёте минутку… поговорить?

– Говори, – она взяла скальпель. – Только быстро и по делу. И зажим подай.

Ян шагнул к инструментальному столику. Руки двигались автоматически – взял зажим, подал. Варвара приняла его, не взглянув, и продолжила работу. В свете лампы блестела вскрытая брюшная полость. Печень – то, что от неё осталось, – представляла собой рыхлую, бурую массу, изъеденную циррозом до состояния губки.

– Ну ты посмотри! – комментировала свою работу Варвара, – сколько его лечили? Сколько раз говорили: бросай пить, плохо кончишь. А он не верил. Или верил, но не мог. Или мог, но не хотел. И теперь я тут смотрю на эту рухлядь и думаю, а вот стоило ли его лечить? Всё равно себя упрямо травил и требовал волшебную таблетку у терапевта, так без вмешательства быстрее бы сдох и не мучился, работой без толку не нагружал. Так о чём говорить хотел?

Ян сглотнул.

– Я пришёл… Я принял решение по одному пациенту.

– Ну?

– Мальчик, восемь лет. Нейробластома. Безнадёжен. Я… предложил родственникам и ему экспериментальный протокол. С летальным исходом. Ради данных.

Варвара на мгновение замерла. Потом продолжила работу.

– И?

– Я не уверен, что это правильно. Не уверен, что делаю это не для себя.

– А, так ты поныть пришёл. Простите, препарировать идеи. Мешаешь тем, кто реальной работой занят. Слушай, мне до семи закончить надо, планы на вечер есть, знаете ли, а то еще биоптаты20[20]смотреть. И да, разумеется, для себя.

Варвара, наконец, подняла голову. Взгляд у неё был тяжёлый, но странно живой – как у человека, который видел слишком много смертей, чтобы бояться чего-либо, но недостаточно, чтобы разлюбить жизнь.

– Я тут каждый день вижу голый результат. Этот парень, может, был отличным отцом. Может, жену бил. Может, в хоре пел. Может горе подтолкнуло его к поиску правды на дне и это его оправдывает. Мне всё равно. Ты пришёл за разрешением? Я этого права тебе не выдам. Я приёмщик. Мне приносят – принимаю любых: грешных, святых, гениев и идиотов. Видишь? – Варвара указала инструментом на тело. – Внутри мы все одинаковые. Ну, более или менее. А вот снаружи… – Она хмыкнула. – Снаружи у каждого своя драма. У этого, например, драма была в том, что он выбирал между водкой и водкой. Идеалы, гниют быстрее печени. – Она надавила, и орган противно хлюпнул. – Вот так. Смотри–ка, я тоже умею в философию… Завтра, послезавтра я только узнаю о твоём решении, лишь взглянув на стол. Кого решишь отправишь мне.

– Как? – вырвалось у Яна.

– Да так. – Она грустно усмехнулась и игнорировала требование дать оправдание за прозрачный намёк. – Если ты выберешь «ничего не делать», ко мне привезут мальчика через две недели. Истощённого, с пролежнями, с морфиновой интоксикацией. Я вскрою и скажу: «Очередной паллиатив». Если ты сделаешь то, что задумал, я получу его завтра. Чистого, без мучений, с идеальными для науки образцами. И скажу: «Интересный случай». И всё. Мир не заметит разницы. Заметишь только ты.

Она снова вернулась к работе, ловко отделяя поражённые ткани.

– И что мне делать? – спросил Ян тихо.

– Мне откуда знать? – Варвара хмыкнула. – Я патаном, а не психотерапевт. Моё дело – описывать, а не советы раздавать.

Пауза затянулась. Вентилятор гудел, вытягивая воздух. Ян смотрел на её руки, уверенные и спокойные, на то, как легко они движутся в теле, которое ещё вчера было человеком.

– Ты не святой, – сказала Варвара, не поднимая головы. – Я не судья. – Она хохотнула – коротко, хрипло, абсолютно неуместно. – Ха! Судить тебя с Мишей не станем. Но обсудим, это да.

Ян развернулся и пошёл к двери. Рука уже легла на холодную металлическую ручку, когда голос Варвары остановил его:

– Ян.

Он замер.

– Никто не судья, – сказала она уже без усмешки. – Кроме тебя самого. Если уж всё равно умрёт – пусть хотя бы умрёт не напрасно. А если боишься, что это самообман… – она чуть пожала плечами – может и самообман.

Ян обернулся. Варвара смотрела на него в упор – без тени осуждения, устало, спокойно.

– Ты уже всё решил, – сказала она. – Ты пришёл не за советом или разрешением. Ты пришёл за подтверждением того, что ад, в который ты собрался, существует. Ну, существует. Я тут каждый день. И знаешь что?

– Что?

– Здесь не больно. Здесь просто… ничего. – Она снова вернулась к работе. – А вот по дороге сюда – больно. Так что иди уже. Не задерживай. У меня планы на вечер.

– Спасибо.

– Дверь плотнее закрой, сквозняк!

Ян вышел.

Дверь захлопнулась, отсекая запах формалина и гул вентилятора. Он стоял в пустом коридоре, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на тусклую лампочку под потолком.

Она права. Он уже всё решил.

Он просто хотел знать наверняка, что ад существует и что он там будет не один.

Шаги вверх по лестнице. Семнадцать, восемнадцать, двадцать семь ступеней.

Наверху его ждал Тимур.

---

Пятнадцатое февраля, 15:45.

Процедура заняла четыре минуты.

Ян ввёл препарат сам. Никакой торжественности, никакого благословения – только врачебные движения, отточенные тысячами инъекций. Катетер. Шприц. Медленное нажатие поршня.

Тимур лежал с открытыми глазами. За минуту до того, как зрачки перестали реагировать на свет, он посмотрел на Яна и спросил:

– А вы полетите?

Ян понял.

– Да, – сказал он. – Обязательно.

Мальчик улыбнулся. Чуть–чуть. И закрыл глаза.

15:49 – констатация биологической смерти.

15:57 – забор биопсийного материала.

Ян работал быстро, методично, почти отстранённо. Пробирки. Маркировка. Жидкий азот. Подпись в журнале.

«Тимур А., 8 лет. Причина смерти: полиорганная недостаточность вследствие основного заболевания».

Верно. Но правда не вся.

Он отдал пробирки курьеру «Эос» – женщине с непримечательным лицом, которая взяла контейнер молча и исчезла в лифте. Вернулся в ординаторскую. Сел. Посмотрел на свои руки без дрожи. Обратил внимание на ровное дыхание.

– Странно, – подумал Ян. – Должно же быть хоть что-то. Собственный покой, наверное, должен приводить меня в состояние ужаса?

–––

София нашла его в восемь часов вечера.

Она вошла без стука – кажется, Светлова никогда не ждала разрешений. Встала у двери, скрестив руки.

– Я видела запись, – сказала она. – Протокол «Гамма–7». Твоя подпись.

Ян не обернулся.

– Варвара уже обрабатывает данные. Биомаркеры чище, чем мы ожидали. Ты верно выбрала пациента – его резистентность к апоптозу была уникальной. Это ускорит разработку на полгода.

Ян вздохнул.

– Ты поэтому пришла? Сказать спасибо?

– Я пришла понять.

Она сделала шаг вперёд, обходя стол, и встала напротив, всматриваясь в Яна, как исследователь изучает аномалию.

– Ты не психопат, Ян. У тебя нет инструментального отношения к жизни. Ты мучаешься. Я вижу. Но ты всё равно это сделал. Почему?

Ян поднял на неё голубые, полные усталой ясности глаза.

– Потому что он попросил.

– Он ребёнок. Дети не могут дать информированное согласие на эвтаназию.

– Он не давал согласие на эвтаназию. Он дал согласие на то, чтобы его смерть что–то значила. Это разные вещи.

София помолчала.

– Ясно. Теперь ты знаешь.

– Да.

– Ты понимаешь, что это значит?

Ян медленно кивнул.

– Это значит, что я стал тем, кто решает… Это значит, что я больше не могу называть себя «хорошим человеком». Если я вообще когда–то мог. Это значит, что теперь, когда я буду говорить о «меньшем зле», я буду знать, что это не теория. Я знаю цену. Я заплатил её.

Он посмотрел на свои руки.

– И знаешь, что самое страшное? Я не чувствую ужаса. Я чувствую… холод. И благодарность. Ему. За то, что позволил. Позволил мне не зайти ещё дальше. А я, кажется, мог бы. Так, у меня хотя бы есть иллюзия того, что не пал на дно… ещё.

София долго смотрела на него.

– Добро пожаловать, – сказала она тихо, – цена высока.

– Чудовищно.

Она обняла его. В тишине ординаторской, пока за окном февральский ветер гнал по небу рваные облака, Ян понимал, что он в темноте не один.

– Идём домой.

–––

Три месяца спустя протокол «Гамма–7» выдал первую устойчивую ремиссию у ребёнка из Тюмени. Девочка по имени Амина. В пресс–релизе «Эос» не упоминалось имя Тимура.

Ян сохранил скриншот новостной ленты на своём старом ноутбуке. Там же, где остался открытым файл с лекциями по теме космоса.

Он так и не нашёл времени закрыть. Или не смог найти.

СЦЕНА 2: ВЕСЫ ОСИРИСА

Восемнадцатое февраля. Ян вышел из больницы в половине девятого вечера.

Смена выдалась тяжелой. Лечащий врач Тимура, Лев Корсаков вторые сутки не появлялся на работе и дома, как сквозь землю провалился. Яну удвоили нагрузку. Кроме того, два летальный исхода за смену и вязкая руминация не давала покоя, мысли возвращались к Тимуру. Ян заставлял себя не думать о нем, но безуспешно. Он пересекал парковку, когда фары белой «Газели» с логотипом частной клиники «МедЛайн» моргнули дальним светом.

– Ян Игоревич! – Из машины высунулся мужчина в синей форме, с усталым, смутно знакомым лицом. – Андрей, мы пересекались на консилиуме по саркоме Юинга в сентябре. Извините, что вот так… Там у вашей дочери... – он запнулся, – Срочно. Садитесь, по дороге объясню.

Сердце Яна замерло. Элиза. Он рванул к машине, не думая.

Внутри пахло дезинфектором и потом. Андрей захлопнул дверью, и «Газель» тронулась. Ян не успел спросить, что случилось, – в плечо вошёл укол, почти безболезненный.

– Извините, – сказал Андрей, отворачиваясь. – Так надо. Не бойтесь, это миорелаксант. Пожалуйста, не паникуйте.

Язык онемел первым. Ян попытался закричать – из горла вырвался только сип. Тело налилось свинцом, веки опустились сами собой. Последнее, что он увидел, – Андрей, глядящий в боковое стекло с выражением человека, который только что совершил неизбежное.

---

Очнулся Ян в полной темноте.

Он лежал на жёсткой кушетке, руки были зафиксированы ремнями профессионально, без лишнего болезненного натяжения. Миорелаксант выветривался, мышцы слушались, но каждое движение требовало усилия. В лицо ударил свет – зажглась лампа дневного освещения, вмонтированная в низкий бетонный потолок.

Комната походила на старый бункер: стены крашены масляной краской, в углу – ржавая труба, на столе – кардиомонитор и ноутбук. Напротив, на табурете, сидел Андрей. В свитере, с кружкой кофе в руках.

– Очнулись, – сказал он без интонации. – Хорошо. Будем говорить.

Ян молчал, оценивая обстановку. Монитор, ноутбук, ремни – всё говорило о том, что это не рэкет. Медицинская структура, судя по инструментарию. И Андрей – реальный врач, не актёр. Он действительно видел его на консилиумах, конференциях, митапах. Значит, это не похищение ради выкупа. Идеологическое?

– Вы хотите меня в чём-то убедить, – сказал Ян. Голос звучал хрипло, но ровно. – Я слушаю.

Андрей беззлобно усмехнулся.

– Вы бы знали, Ян, как я устал от этой работы. Каждый раз одно и то же: талантливые люди, движимые лучшими побуждениями, съезжают с катушек. Ваша жена – талантлива, спору нет. Но она идёт по пути, который ведёт к катастрофе. Виктор, её новый покровитель... вы знаете, кто он на самом деле?

– Знаю, – ответил Ян. – И это не меняет того, что моя дочь жива благодаря ему.

– Жива. Пока. А дальше? – Андрей поставил кружку, подался вперёд. – Мы наблюдаем за вами. Видим, как вы втягиваетесь. Как начинаете оправдывать то, что ещё месяц назад назвали бы преступлением. Вы уже убили ребёнка, Ян.

Ян внутренне сжался, но лицо осталось непроницаемым.

– Это была эвтаназия, – сказал он. – В стране, где она запрещена.

– Вы открыли дверь, – тихо сказал Андрей. – После этого каждый следующий шаг даётся легче. Я знаю. Посмотрите, куда вы катитесь. Сначала – один пациент, потому что «так надо». Потом – второй. А когда София скажет: «Нам нужен донор для Элизы, живой донор» – вы тоже согласитесь?

Воцарилась тишина.

– Ладно. Я здесь не для того, чтобы вас ломать. Я здесь, чтобы предложить выход. Вы ведь не думаете, что я злодей? – спросил Андрей. – Нет. Я просто устал видеть, как талантливые врачи превращаются в фанатиков. Ваша жена уже там.

– Она спасает людей.

– Она спасает идею, – ответил Андрей. – А идея не знает жалости.

Он наклонился ближе.

– Григорий не чудовище. Он баланс, что не позволит вам стать лабораторией без границ.

Григорий может дать вам защиту. И вашей семье. Вы выйдете из этого проекта, перестанете быть подопытными кроликами в руках амбициозных безумцев. Элизу вылечат официально, под контролем Минздрава. Всё будет хорошо.

Ян молчал. В голове лихорадочно работал калькулятор: где он, сколько времени прошло, успеет ли София что-то предпринять. Но внешне он выглядел сломленным – опустил плечи, прикрыл глаза.

– Я устал, – сказал он тихо. – Вы правы. Всё это... слишком сложно. Слишком много грязи.

Андрей кивнул, с облегчением. Ему хотелось верить, что он спасает коллегу.

– Я помогу вам. Но сначала расскажите мне о протоколе. О векторе. Какие там реальные риски? Ваша жена скрывает данные, мы знаем. Что вы видели?

Ян вздохнул. И начал играть.

– Вектор нестабилен, – сказал он, глядя в пол. – Мы не знаем всех последствий. Мы играем с огнём. У Софии были сбои в трёх случаях из двенадцати. Она эти случаи не афишировала. Я сам не хотел верить, но... – он поднял глаза на Андрея, – вы ведь не скажете ей, что я вам это рассказал?

– Конечно нет, – мягко ответил Андрей. – Это останется между нами.

– Хорошо. – Ян снова опустил голову. – Я напишу всё, что знаю. Только... мне нужно время. И вода. И... можно снять ремни? Я никуда не денусь. Куда мне идти?

Андрей колебался секунду, но потом кивнул. Он расстегнул фиксаторы. Ян потёр запястья, восстанавливая кровообращение. Внутри него холодный стратег считал: Андрей один. Значит, либо он полностью уверен в изоляции, либо охрана снаружи. Проверим.

– Где мы? – спросил Ян, принимая стакан воды.

– В безопасном месте. Старое убежище. Связи нет, выбраться невозможно. Не пытайтесь.

Ян кивнул, делая глоток. И вдруг улыбнулся – устало, почти обречённо.

– Знаете, Андрей, я ведь понимаю вашу логику. Вы меня опекаете, решаете за меня, что лучше. Как я опекал Тимура. – Он покачал головой. – Круг замкнулся. Только есть одна разница.

– Какая?

– Я хотя бы спросил Тимура, хочет ли он умереть. А вы меня не спросили.

– Ты пишешь всё, что знаешь о проекте «Эос». О структуре, о векторе, о планах. Если данные совпадут с тем, что у нас уже есть – значит, ты честен. Если начнёшь врать – я пойму. И тогда, сам понимаешь...

– Понимаю, – тихо ответил Ян.

Андрей нахмурился, но ничего не ответил. Ян допил воду и сел к столу, готовый писать. В голове он уже выстраивал план дезинформации – смесь правды и лжи, достаточно убедительную, чтобы потянуть время.

– Как Вы оказались здесь? – Между делом спросил Ян.

– Примерно как и Вы. Пять или шесть лет назад. Пациентка, рак поджелудочной, последняя стадия, боли такие, что морфин не брал. Я ввёл калия хлорид. Прямо в палате, под капельницу. Две минуты – и всё. Чисто, тихо, без мучений.

Ян смотрел на него почти ошеломлённый схожим выбором, который не так давно казался ему недопустимым. В голосе Андрея не было нот печали покаяния – только констатация.

– И что? – спросил Ян.

– А то, что за мной пришёл Григорий с товарищами. Они предложили выбор: уголовное дело, либо работа на них. «Деликатные консультации», как они это называют. Я выбрал второе. И вот я здесь, в подвале, уговариваю коллегу не совершать моих ошибок. – Он усмехнулся. – Иронично, да?

– Ты работаешь на них пять лет?

– Считай шесть. Видел многое. Видел, как «перевоспитывали» других. Некоторых – успешно. Они теперь в структуре, на хороших должностях. Некоторых... – Андрей запнулся, – некоторых я больше не видел. Когда человек перестаёт быть полезным или теряет лояльность, его просто убирают. Я знаю троих коллег, которые «ушли в частную практику за границу» и пропали. Ни писем, ни звонков. Просто исчезли.

– И ты до сих пор с ними?

– Я во многом согласен с курсом, оплата труда достойная. Возможность сделать мир чуть лучше, удерживая от ошибок, таких как ты.

Ян молчал, переваривая информацию. Андрей не злодей.

– Ты хочешь, чтобы я стал тобой? – спросил Ян тихо. – Ещё одним винтиком системы?

– Я хочу, чтобы ты остался жив, – ответил Андрей. – Григорию нужна не твоя смерть. Ему нужен контроль над проектом «Эос». Ты – рычаг давления на Софию. Если ты подпишешь соглашение о сотрудничестве, всё будет хорошо. Тебя отпустят, вернут к семье. Никто не пострадает.

– А если откажусь?

Андрей помолчал, глядя в пол.

– Тогда они начнут давить через Элизу. Не убивать – нет. Просто... сделают так, что её лечение станет зависеть от их решений. Затянут с поставками реагентов, «потеряют» документы. И София сама придёт к ним на поклон. Ты станешь не нужен.

Ян смотрел на него и видел: Андрей говорит правду. Свою правду человека, который немало времени смотрел в ту же бездну и теперь пытается спасти хотя бы одного, чтобы оправдать себя.

Ян долго молчал.

– Ты думаешь, что контролируешь ситуацию, – сказал он тихо.

– Я знаю, что контролирую.

– Нет. Ты веришь, что контролируешь.

Андрей нахмурился.

– Григорий держит тебя не потому, что ты полезен, – продолжил Ян. – А потому что ты послушен. Полезных не держат в подвалах. Их держат в кабинетах.

Это уязвило.

– Я работаю добровольно.

– Добровольно – не значит свободно.

Пауза.

– Ты говоришь, что спасаешь меня от фанатизма, – сказал Ян. – Но сам живёшь в системе, где люди исчезают. Где тебя отправляют похищать коллегу. Где твоя мораль стала служебной инструкцией. Идея не знает жалости?

Андрей отвёл взгляд.

В коридоре завыла сирена.

---

Часть 2. Синтез эпох

В девятом часу София не нашла Яна в ординаторской. Сообщения – прочитаны не были, звонки уходили в пустоту. Она убеждала себя, что телефон разряжен, он просто уехал домой. Но тревога уже скатывалась комом в горле.

Дома её ждал Артур.

– Где Ян? – спросила она вместо приветствия.

– У Григория, – спокойно ответил он. – Едем.

Два часа назад Виктор стоял перед гигантским экраном с инженерной картой подземных сетей Москвы. Тоннели, вентиляционные шахты, резервные линии, аварийные шлюзы – город выглядел как вскрытый организм.

София стояла за его спиной.

– «Крипта», – сказал Виктор. – Бывший командный пункт гражданской обороны. Законсервирован в девяностых, потом приватизирован. Сейчас используется для… деликатных бесед. Пленников обычно держат в комнате номер три. Старый изолятор, отдельный вход, бетон в метр толщиной.

– Обычно? – сухо спросила София. – И как мы попадём внутрь?

– Объект старый. Его слабость – безопасность прошлого века.

Он увеличил схему.

– Там система пожаротушения на фреоне. Я могу запустить ложную тревогу. Автоматика перекроет часть коридоров, откроет аварийные шлюзы. Паника, суета, разрыв цепочки привычного распорядка.

– И мы войдём?

– Войдёшь только ты.

– Почему?

– Потому что если войду я, это равносильно объявлению войны. Нам нужен не штурм, а частная операция.

Он сделал паузу.

– Я участвовал в проектировании часть этих коммуникаций. В другой жизни.

София медленно кивнула. С таким аргументом спорить было бессмысленно.

– Коротко. План?

– После тревоги у тебя будет четыре-пять минут. Главный вход откроется по коду и карте – вот.

Он протянул ей пульт с одной кнопкой.

– Это активатор клапана в вентиляции коридора перед залом. Газ «Тишина». сверхактивный нервно-паралитик. Смерть через три минуты, без мучений.

Она молча смотрела на пульт.

– Это крайняя мера, – сказал Виктор. – Но иногда крайняя мера – единственная.

Он открыл кейс. Респираторы. Шприцы.

– Пралидоксим21[21]? – Спросила София.

– И атропин22[22], – уточнил Виктор, – Введи заранее. Вероятна тахикардия, сухость во рту, возможно головокружение. Но ты останешься на ногах.

София кивнула, не отрывая взгляда.

– Ян жив? – спросила она тихо.

– Да. Они включили кондиционирование и заказали еду на двоих. Значит, разговор ещё идёт.

Она сделала инъекции прямо там, в бедро. Пальцы слегка дрожали.

– Я готова.

– Ещё кое-что, – Виктор надел Софии на шею крохотную капсулу-маячок. – Это для визуального мониторинга.

– Я буду видна под слоем земли и бетона?

– GPS там бесполезен, – сказал Виктор. – Но это инерциальный маячок с атомным таймером.

Он коснулся маленькой капсулы.

– Он фиксирует каждое твое движение – ускорение, поворот, шаг.

– Мы уже загрузили план комплекса, – сказал Виктор. – Когда ты идёшь, система сопоставляет траекторию с архитектурой.

София нахмурилась.

– А сигнал?

– Иногда он отправляет короткий пакет на сверхнизкой частоте.

Виктор вздохнул.

– И ещё он следит за пульсом.

– Зачем?

– Если сердце остановится, мы будем знать.

---

Часть 3. Операция «Крипта»

Час спустя София стояла перед массивной металлической дверью в торце длинного подземного коридора, чувствуя, как дрожат и холодеют пальцы. В наушнике трещал голос Виктора:

– Тридцать секунд.