Коллекционер тишины

Пётр замер.

— Записка у вас?

— Сестра выкинула. Испугалась. Но я сфотографировала. — Лена протянула телефон. На экране — снимок клочка бумаги. Почерк тот же, что на листке из медицинского журнала, найденном в подвале. Те же наклонные буквы, та же небрежная, нарочитая простота.

«Твоя музыка фальшива, но тишина твоя прекрасна. Приходи, я помогу».

— Вашу сестру зовут? — спросил Пётр.

— Марина. Марина Ветрова. Она уехала к подруге в Тверь на месяц. Я настояла. Сказала — не возвращайся, пока я не разберусь.

Пётр медленно кивнул. Внутри закипало холодное, методичное бешенство — то самое, которое помогало ему не срываться на родственников и не бить стены.

— Елена, вы оставляете мне диктофон и фотографию. Сами завтра же уедете из города. К сестре. Или куда-нибудь ещё, где нет консерватории, музыки и тихих незнакомцев. Это не просьба. Это требование.

— Но я могу помочь! — вспыхнула Лена.

— Уже помогли. Дальше — моя работа. — Он встал, давая понять, что разговор окончен. — Алина Сергеевна меня убьёт, если с вами что-то случится. А я пока не готов умирать. Да и вы, я думаю, тоже.

Лена хотела возразить, но передумала. Поджала губы, кивнула и направилась к двери. На пороге обернулась:

— Вы осторожнее. Он не просто маньяк. Он… я слушала эту запись сотню раз. Он верит в то, что делает. А люди, которые верят — они не останавливаются. Они идут до конца.

— Я знаю, — тихо сказал Пётр.

Дверь за ней закрылась. Он снова остался в тишине. Но теперь эта тишина была не пустой — она была полной. Полной голосов. Алисиных записей в дневнике, речи Маэстро на диктофоне, звона шайбы от старой тележки под окном.

Пётр подошёл к окну. За занавеской — двор, пустой и тёмный. И никого у фонарного столба. Но он знал — этот человек где-то рядом. Смотрит. Слушает. Ждёт.

Он взял телефон, набрал Ирину. Та взяла трубку после первого гудка — будто и не спала.

— Он был в твоём городе два года назад, — сказал Пётр без приветствия. — Читал лекцию в музыкальной школе. О тишине. Я слушал запись. Он говорит, что звук — это грязь, а тишина — чистота. И что иногда, чтобы сохранить красоту, нужно убрать всё лишнее.

— Это уже след, — голос Ирины был хриплым со сна, но моментально собранным. — Запроси списки преподавателей и слушателей за тот период. Не официально, конечно. И Пётр…

— Что?

— Он не считает себя убийцей. Такие всегда убеждены, что они садовники, удаляющие сорняки. Ты заметил, какую лексику он использует? «Убрать всё лишнее», «сохранить красоту». Это не речь палача. Это речь садовника. И его не остановит угроза тюрьмы. Потому что он уверен: он делает мир лучше.

— Я не садовник.

— Ты полицейский. Это почти то же самое. Только ты удаляешь сорняки по закону. А он — по велению сердца. Но будь осторожен. Если он понял, что ты его слышишь… он захочет, чтобы вы слушали тишину вместе.

Пётр хотел ответить, но в трубке вдруг раздался странный звук — ровный, низкочастотный гул. Будто кто-то дунул в микрофон.

— Ира? — позвал он.

— Я слышу, — сказала она. — Это не у меня. Это у тебя. У тебя в квартире кто-то есть.

Пётр замер. Потом медленно, очень медленно повернулся. В коридоре, у вешалки, висело его пальто. И из кармана пальто, куда он сунул диктофон Лены, раздавался ровный, пульсирующий звук. Кто-то активировал запись удалённо.

Или никогда её не выключал.

Он подошёл к пальто, вытащил диктофон. На маленьком экране горело: Запись. Идёт передача сигнала. Приёмник неизвестен.

Пётр вырвал батарейки. Звук оборвался. Но осадок остался — холодный, липкий, как утренний туман.

Сигнал передавался. Прямо сейчас. Всё, что он говорил Лене. Всё, что он сказал Ирине по телефону. Возможно, это слушал кто-то третий.

Он поднял глаза на окно. За стеклом — никого. Но на подоконнике, аккуратно придавленная камнем, лежала белая визитка. Её не было, когда он смотрел двадцать минут назад.

Пётр открыл раму, взял карточку. На плотной матовой бумаге — ни имени, ни номера. Только одна фраза, отпечатанная старомодным шрифтом:

«Вы слышите меня. А я вас — всегда. Маэстро».

Глава 3. Чужой голос

Утро пришло не через окно — через зубную боль в затылке и противный, настойчивый звонок телефона. Пётр не помнил, как уснул. Кажется, он сидел за столом, положив голову на папку с досье, и провалился в чёрную, без сновидений, яму. Телефон орал уже в третий раз.

— Да, — прохрипел он, не глядя на экран.

— Ты живой? — голос Ветровой был ледяным, как всегда по утрам. — У меня тут племянница звонила, Ленка. Говорит, ты ей приказал валить из города. Молодец. Но сама она, зараза, не уехала. Сидит в общаге и строчит статью про «консерваторского душителя». Я её прибью.

Пётр сел, потёр лицо. На столе всё ещё лежала белая визитка. «Вы слышите меня. А я вас — всегда. Маэстро».

— Алина Сергеевна, у нас проблема серьёзнее, чем ваша племянница. Этот «Маэстро» знает, где я живу. Он оставил визитку на моём подоконнике. Ночью. Пока я был дома.

Ветрова замолчала. Надолго. Пётр слышал только её дыхание — редкое, тяжёлое.

— Ты ведёшь себя осторожно?

— Стараюсь.

— Этого мало. — Она понизила голос. — Я подняла архивы по Седьмой музыкальной школе. Два года назад там действительно проводился семинар для одарённых детей и студентов. Это в нашем городе, на окраине. Организатор — некий благотворительный фонд «Абсолютный слух». Фонд зарегистрирован на подставное лицо, счета пустые, закрылся через месяц после семинара. Участников — около тридцати человек. Директор школы тогда быстро уволился, новый ничего не помнит. Но осталась завуч, которая там работала двадцать лет. Сегодня у неё окно между вторым и третьим уроком. Поезжай, поговори.

— Понял.

— И Пётр… — Ветрова вдруг выдохнула по-человечески, убрав служебную интонацию. — Ленка сказала, что ты на неё накричал. Спасибо. Но если с тобой что-то случится, я твою квартиру в мусор перерою. Будь аккуратен.

Она бросила трубку. Пётр усмехнулся — Ветрова умела говорить «спасибо» только через угрозы.

Он быстро собрался: накинул пальто, сунул в карман диктофон, блокнот и пистолет. Машина завелась с пол-оборота — сегодня везло. Седьмая музыкальная школа находилась на другом конце города, в районе, который местные называли «Глушь». Дорога заняла около сорока минут: сначала центр с пробками, потом пустыри и железнодорожные пути.

Школа оказалась двухэтажным зданием из красного кирпича, с облупившимися колоннами и мемориальной табличкой в честь композитора, которого никто не помнил. Двор был пуст, только редкие прохожие торопились мимо.

Внутри пахло линолеумом и старой древесиной. Пётр нашёл канцелярию и попросил проводить его к завучу. Секретарша, пожилая женщина в очках, кивнула и указала на лестницу.

Кабинет завуча оказался тесной комнатёнкой с высокими потолками, заставленной нотами и портретами классиков.

Ирина Михайловна — маленькая, сухонькая женщина с седыми кудряшками и острым взглядом — встретила его настороженно, но без страха.

— Вы по поводу семинара? — спросила она, жестом приглашая сесть. — Я уж думала, никто не придёт. Новый директор знать ничего не знает, а старый уволился сразу после той истории. Я одна здесь, кто всё помнит.

— Расскажите, — попросил Пётр, доставая блокнот.

— Благотворительный фонд «Абсолютный слух». Приехали, провели день, уехали. Деньги перечислили на счёт школы. Вёл семинар мужчина, имени своего не называл — все обращались к нему «Маэстро». Очень талантливый, очень убедительный. Студенты его слушали открыв рот. И некоторые педагоги тоже.

— Список участников сохранился?

— А как же. — Ирина Михайловна достала из нижнего ящика стола потрёпанную папку. — Я всё храню. Новый директор говорит: «Зачем, срок вышел». А я не выбросила. Девочки, мальчики… многие потом стали известными. Некоторые — нет.

Пётр взял папку. Тридцать два имени. Он быстро пробежал глазами. Алисы Королёвой в списке не было — она пришла бы позже, частным образом. Но Вероника Савельева — была. И ещё две фамилии из досье Ветровой.

— Ирина Михайловна, вы не помните, кто из этих участников потом пропадал?

Завуч побледнела, сняла очки и стала медленно протирать их платком.

— Вероника… — тихо сказала она. — Вероника Савельева. Я читала в новостях. Её нашли в реке. И ещё Егор Морозов. Мальчик, виолончелист. Через месяц после семинара он… умер. Сказали, несчастный случай.

— Егор Морозов? — Пётр замер. — А в списке есть Елена К.?

— Елена Ковальчук, виолончель. Она жива, преподаёт в соседнем городе. А Егор… — Завуч нахмурилась. — Его в списке участников не было. Он пришёл как слушатель. Сидел в последнем ряду. Очень тихий мальчик, большеглазый. Я запомнила, потому что он потом подошёл к Маэстро и долго о чём-то говорил. А Маэстро погладил его по голове. Как сына.

— Вы не помните, что именно говорил Егор?

— Нет. Я стояла далеко. Но потом Егор перестал ходить на занятия. А через месяц — смерть. Сказали, задохнулся в подвале, играл и задохнулся. Несчастный случай.

Пётр записал имя Егора Морозова.

— Спасибо, Ирина Михайловна. Вы мне очень помогли.

— Найдите его, — сказала завуч, глядя в окно. — Того, кто это сделал. А то страшно стало. Дети музыку любят, а мы не знаем, кто из них следующий.

Пётр вышел на крыльцо школы. Моросил дождь. Вдалеке, у пустыря, стояла чёрная машина без номеров. Он заметил её краем глаза, но когда повернул голову — машина уже уезжала, утопая в серой пелене.

«Спокойно, — сказал он себе. — Машины как машины».

Но рука сама потянулась к внутреннему карману куртки, где в кобуре лежал пистоле

Он смотрел, как детектив выходит из школы. Жалкая машина, дешёвое пальто, мешки под глазами. И этот взгляд — колючий, ищущий. Таким взглядом смотрят люди, которые не умеют слушать. Они всё пытаются что-то «увидеть». Глупцы. Истина всегда в звуке.

Маэстро убрал руку с руля, выключил двигатель. Он не гнался за Петром. Зачем? Он и так знал, куда тот поедет. Волжск — соседний областной город. Мать флейты. Это правильно. Пусть копает. Чем глубже он зароется в шум чужих голосов, тем отчётливее услышит тишину.

«Ты ещё не понял, следователь. Мы с тобой играем в одной оркестровой яме. Только ты — медные духовые. А я — пауза. Самая длинная. Самая чистая».

Он достал из бардачка скрипичный ключ — маленькую бронзовую подвеску. Такие раздавал на семинаре тем, кто согласился войти в «Квартет тишины». Детям. Трое уже не носят свои ключи. Четвёртый — у пианистки. Но она уехала. Временно.

Маэстро улыбнулся и нажал на педаль газа. Чёрная машина бесшумно растворилась в тумане.

Дорога до Волжска заняла два часа. Город встретил его низкими облаками и запахом реки. Пётр почти не слушал музыку — только звук дождя по крыше и редкие гудки дальнобойщиков. Мысли возвращались к одному: как Маэстро выбирает? Зачем он убивает, если искренне считает себя «садовником»? И где грань между спасением от шума и уничтожением?

Дом Савельевых стоял на окраине — деревянный, с резными наличниками, но запущенный. Крыша просела, краска облупилась. За забором — пустой огород и старая берёза с обломанной веткой.

Дверь открыла женщина лет пятидесяти, в чёрном платке и застиранном халате. Глаза — красные, опухшие, смотрящие сквозь.

— Вы из полиции? — спросила она без удивления. — Заходите. Только мужа не трогайте. Он в запое.

— Соболезную, — тихо сказал Пётр, переступая порог. Внутри пахло перегаром, старой капустой и горем — тем особенным, въедливым запахом, который не выветривается годами.

— Не надо соболезновать. — Женщина села на табурет, сложила руки на коленях. — Вы про Веронику. Я знала, что приедете. Только поздно. Год уже прошёл. Её нашли мёртвой, я схоронила. Чего ещё?

— Расскажите о ней. Пожалуйста.

Мать Вероники, Зоя Андреевна, заговорила голосом, в котором не было слёз — одна сухая, как песок, память.

— Она была тихая. С детства. Игрушки не ломала, не кричала. Когда первый раз услышала флейту в три года — замерла и слушала полчаса, не шевелясь. Я испугалась. Думала, что-то с головой. А оказалось — слух абсолютный. Музыкальная школа, потом училище, потом консерватория. Все говорили: «Ваша дочь — гений». А я видела: она не гений, она… другая. Не от мира сего. Людей боялась. Звуки резкие — боялась. Как-то раз фейерверк был, она в подвал убежала и три часа оттуда не вылезала.

— У неё были друзья? Молодые люди?

— Нет. Только флейта и преподаватель. Старый, из училища. Он её понимал. Она ему верила. А потом этот… новый появился. — Зоя Андреевна скривилась, будто лимон надкусила. — Не назвался даже. Звонил будто бы по объявлению — давал мастер-классы. Вероника сказала: «Мама, он такой, как я. Он тоже слышит тишину. Он говорит, что я могу больше, чем просто играть. Я могу стать частью искусства».

— Частью искусства? — переспросил Пётр.

— Именно так. «Частью». Я её спрашиваю: «Дочь, что это значит?» А она улыбнулась так… спокойно. Сказала: «Тишина — это тоже музыка. Самая главная. И я хочу быть в ней навсегда». Через неделю она ушла на репетицию и не вернулась. А потом её нашли в реке.

— Она говорила про какой-то проект? «Квартет тишины»?

Зоя Андреевна подняла голову, и в её глазах мелькнуло нечто — ужас пополам с надеждой.

— Откуда вы знаете? Она сказала перед уходом: «Мама, меня пригласили в „Квартет тишины“. Это великая честь. Я наконец-то буду не одна». Я спросила, кто ещё в квартете, она сказала: «Те, кто уже согласились. Скрипка, флейта, виолончель и фортепиано». Четыре инструмента. Четыре музыканта. Я потом нашла у неё в тетради список. Не знаю, зачем она его написала. Может, прощалась.

— Список сохранился?

Зоя Андреевна встала, прошла к старому комоду, достала выцветшую тетрадь в клетку. Открыла на странице, где аккуратным, почти каллиграфическим почерком было выведено:

«Квартет тишины»

Алиса К. — скрипка

Вероника С. — флейта

Елена К. — виолончель

Марина В. — фортепиано

Пётр медленно выдохнул. Три из четырёх уже мертвы или пропали без вести. Вероника — труп, Алиса — пропала (скорее всего, тоже мертва), Елена К. — неизвестна, но, судя по досье, тоже жертва. Оставалась только Марина Ветрова — сестра Лены и племянница начальницы, пианистка, которой Маэстро уже оставил записку.

— Можно я сфотографирую?

— Забирайте, — махнула рукой Зоя Андреевна. — Мне это не нужно. Всё равно не вернуть.

Он сфотографировал страницу, поблагодарил и вышел. На крыльце его догнал хриплый мужской голос:

— Стой.

Из-за угла дома вышел мужчина — неряшливый, в засаленной майке, с опухшим лицом и трясущимися руками. Отец Вероники. Он тяжело опирался на костыль.

— Ты ментам помогаешь? — спросил он, сплёвывая. — Они дочь мою не нашли. Год искали. А теперь пришли, когда она уже в земле. — Пётр заметил дешёвую бутылку, торчащую из кармана его штанов. Запах перегара был невыносимым.

— Я помогаю найти того, кто это сделал, — спокойно ответил Пётр.

— Сделал? — Отец засмеялся — страшно, с кашлем. — Никто не делал. Она сама ушла. Сама хотела в эту свою «тишину». А вы все — ищейки. Только душу травите. Убирайся.

Пётр молча развернулся и пошёл к машине. Спорить с пьяным горем было бесполезно.

В машине он ещё раз посмотрел на список. Четыре имени. Четыре инструмента. Одну он уже знал по документам и рассказам Лены — Марину Ветрову. Пётр набрал номер Лены.

— Елена, ваш адрес в Твери? — спросил без приветствия.

— А что случилось? — голос Лены был настороженным.

— Ваша сестра в опасности. Немедленно свяжитесь с ней и скажите, чтобы никуда не выходила одна. И не слушала незнакомцев. Особенно тех, кто предлагает «тишину».

— Вы меня пугаете.

— Правильно делаю. — Он сбросил звонок и поехал обратно в свой город.

Всю дорогу в зеркале заднего вида маячила одна и та же чёрная машина. Не приближалась, не отставала. Держалась ровно на расстоянии двухсот метров. Пётр проверил — номера не было ни спереди, ни сзади. Он нажал на газ, выжал сто пятьдесят, свернул на заправку — машина проехала мимо и исчезла за поворотом.

На заправке он купил бутылку воды, выпил залпом, умылся ледяной водой из уличного крана. В голове прояснилось.

Он достал телефон и увидел пропущенный вызов от Ирины и эсэмэску: «Перезвони. Нашла кое-что про Егора Морозова».

Пётр набрал её номер. Ирина взяла трубку сразу.

— Егор Морозов, тринадцать лет, виолончель. Он действительно умер в подвале заброшенного театра. Но в деле, которое я раскопала через знакомых, сказано: механическая асфиксия. То же самое, что у твоих жертв. Только его оформили как несчастный случай — якобы упал и задохнулся. И знаешь, что ещё?

— Что?

— Он был левшой. И на его левой руке — странный след. Как будто бронзовая подвеска отпечаталась. Скрипичный ключ.

Пётр закрыл глаза. Всё сходилось. Егор был первой пробой. Мальчик, который пришёл на семинар слушателем, поверил Маэстро и стал его первой жертвой. А после этого Маэстро понял — можно брать не только детей, можно брать взрослых музыкантов. И он начал собирать свой «Квартет тишины». Но Егор остался в тени — никто не связал.

— Ира, ты уверена насчёт следа?

— Экспертиза была, но её спрятали. Дело закрыли за отсутствием состава. Кто-то очень постарался.

— Значит, у Маэстро есть друзья в системе.

— Или он сам работает в системе. Или очень хорошо платит.

Пётр выключил звонок. В салоне стало тихо. Он посмотрел на пассажирское сиденье — там лежала визитка Маэстро. «Вы слышите меня. А я вас — всегда».

Он взял визитку, перевернул. На обратной стороне, тонкой иглой или скрепкой, было нацарапано: «Ты следующий, следователь. Не фальшивь».

Этой надписи не было утром.

Пётр медленно положил визитку обратно в карман. Он достал пистолет, проверил магазин — полный. Сунул обратно в кобуру.

Завтра он поедет в архив. Искать дело Егора Морозова. И выяснять, кто его закрыл.

Потому что теперь стало ясно: Маэстро — не новичок. Он охотится уже больше двух лет. Может, гораздо дольше.

И он не остановится, пока его коллекция не будет полной.

Глава 4. Архив мёртвых звуков

Утро началось с того, что Пётр проснулся в кресле, не разуваясь. Шея затекла, во рту — вкус вчерашнего кофе и тревоги. Он посмотрел на часы: половина седьмого. За окном ещё темно, но город уже шумел. Где-то далеко сигналила скорая.

Визитка лежала на столе, придавленная кружкой. Он перевернул её ещё раз, хотя надпись знал уже наизусть: «Ты следующий, следователь. Не фальшивь».

— Посмотрим, кто здесь фальшивит, — пробормотал он и пошёл умываться.

Сегодня он решил начать с архива. Вчера Ирина сказала про дело Егора Морозова — тринадцатилетнего виолончелиста, которого задушили в подвале и оформили как несчастный случай. Если найти это дело, можно выяснить, кто его вёл, кто подписал заключение, а главное — есть ли связь с Маэстро.

Областной архив располагался в старом здании на площади Труда. Пётр припарковался у серой громады с колоннами и лепниной, которую никто не реставрировал лет тридцать. На входе его встретил запах пыли, сургуча и формалина — так пахнут документы, пережившие войны и переезды.

В читальном зале никого не было, кроме сонной смотрительницы в очках с толстыми линзами.

— Мне нужны материалы следственного отдела за период двухлетней давности, дело с пометкой «несчастный случай» на несовершеннолетнего. Фамилия Морозов, — сказал Пётр, показывая удостоверение.

Смотрительница покопалась в компьютере, пару раз переспросила фамилию, потом кивнула:

— Есть такое. Только оно в старом фонде, бумажное. Придёте через час.

— Жду.

Пётр сел у окна, достал телефон. Написал Ирине: «Еду в архив. Что ещё знаешь про Егора?» Ответ пришёл через минуту: «Мать умерла через год после него. Отец в психушке. Никто не вступался. Лёгкая мишень».

Лёгкая мишень. Пётр убрал телефон. Если Маэстро выбирает таких — одиноких, неуслышанных, «проблемных», — то он не просто убивает. Он исполняет приговор, который никто не выносил.

Через час смотрительница принесла тонкую папку в истрёпанной обложке. На корешке — номер и дата. Пётр открыл её дрожащими пальцами.

Первое, что он увидел, — фотография мальчика. Егор Морозов, тринадцать лет, тёмные кудри, большие карие глаза. На снимке он держал виолончель, почти такую же большую, как он сам. На обороте от руки написано: «Лауреат конкурса юных дарований, 2022».

Пётр перевернул страницу. Акт осмотра места происшествия: подвал заброшенного театра, дверь не заперта, труп обнаружен через двое суток. Причина смерти — механическая асфиксия. Особые приметы: на левом запястье отпечаток в виде скрипичного ключа (бронзовая подвеска).

То самое, о чём говорила Ирина.

Он быстро пролистал показания свидетелей. Соседи, учителя, одноклассники — все говорили одно: мальчик был замкнутым, гениальным, «не от мира сего». Исчезал на несколько часов, играл в заброшенных зданиях, потому что там «хорошая акустика и никто не мешает».

Но была одна запись, которая заставила Петра замереть.

Свидетель № 14: Петрова Елена Сергеевна, 34 года, преподаватель консерватории. Показала: «Я видела Егора за неделю до смерти в компании мужчины. Мужчина был в чёрном пальто, высокого роста, лица не запомнила. Они разговаривали у служебного входа. Мальчик выглядел счастливым. Я окликнула его, но он не обернулся».

Дальше — приписка следователя: «Свидетель больше на связь не выходила. По месту регистрации не проживает. Местонахождение неизвестно».

Пётр перечитал фамилию: Петрова Елена Сергеевна. Преподаватель консерватории. Та же консерватория, где учились Алиса и Вероника. И где сейчас, возможно, работает кто-то ещё.

Он сфотографировал все страницы на телефон, аккуратно сложил папку и вернул смотрительнице.

— Вы не знаете, куда делось вещественное доказательство? Подвеска в виде скрипичного ключа?

— Всё, что изъяли с места происшествия, хранится в вещном отделе при полиции. Но это дело закрыли как несчастный случай, — она пожала плечами. — Могли и утерять.

Пётр вышел на крыльцо. Дождь прекратился, но небо оставалось свинцовым. Он набрал номер Ветровой.

— Алина Сергеевна, у нас есть свидетель по делу Морозова — Петрова Елена Сергеевна, преподаватель консерватории. Проверьте, работает ли она там сейчас.

Ветрова пощёлкала клавишами.

— Петрова Елена Сергеевна, профессор кафедры струнных инструментов. Работает до сих пор. Только возраст не 34, а 56. Но это бывает — свидетели часто занижают возраст в протоколах. Адрес тот же, что в протоколе. Значит, она никуда не исчезала. Странно.

— Очень странно, — согласился Пётр. — И я поеду с ней поговорить.

— Осторожнее. Если она связана с Маэстро, это опасно.

— Я помню.

Он сбросил звонок. Руки замёрзли, но он не чувствовал холода. Мысли вертелись вокруг одного: свидетель, который «исчез» по документам, но на самом деле спокойно работает в консерватории. Подвеска-улика, которую «потеряли». И мальчик, который просто хотел играть в тишине.

Ты копаешь глубже, следователь. Молодец. Но земля — мягкая. Она всегда пахнет сыростью и червями. Я люблю этот запах.

Маэстро сидел в своей машине в переулке за архивом. Он видел, как Пётр вышел, как долго стоял у колонны, как звонил начальнице. Бедный, бедный детектив. Он не знает, что Елена Сергеевна — никто. Просто женщина, которая закрыла глаза за деньги. Их много таких. Он даже не помнил её лица, когда передавал конверт.

Важнее другое. Архив разбужен. Значит, скоро начнут задавать вопросы. Может быть, придётся навестить отца в больнице? Или… навестить самого детектива по-настоящему.