Счастье летать

Как-то раз навстречу мне попались четыре одноногих сразу. Я смотрела, как они друг за другом ковыляют по улице…

– Мам, я хочу остаться здесь и помогать в госпитале, – сказала я, вернувшись домой. – Не могу я теперь думать об учебе. Невыносимо осознавать, что я не приношу никакой пользы!

– В таком случае тебе придется бросить колледж, – ответила мама.

Мне было все равно. Я оставила мысль о продолжении образования и решила пойти в санитарки. Попыталась оформиться через американский Красный Крест, но что-то не заладилось с документами. В итоге я несколько месяцев – до самого конца боевых действий – проработала в одном из военных госпиталей Торонто.

Круг обязанностей санитарок был практически неограничен: начиная от мытья полов и заканчивая игрой в теннис с выздоравливающими. Раненые ласково называли нас «сестричками», а мы сбивались с ног, стараясь никого не обделить вниманием.

– Сестричка, ты мне спину не почешешь? Нет сил моих уже валяться на этой койке.

Или:

– Не принесешь мне мороженого? Что-то рисового пудинга сегодня не хочется.

Дежурили мы с семи утра до семи вечера, с двухчасовым перерывом на обед. Чаще всего я была занята на кухне, где готовила еду для раненых с особым режимом питания, а позже меня допустили до работы в аптечном пункте, так как я немного разбиралась в химии. Хотя, вероятно, решающую роль тут сыграли не мои скромные познания, а то, что мне можно было без опасений доверить запасы медицинского спирта.

Когда до Торонто докатилась эпидемия гриппа, я вызвалась помогать. Меня одну из немногих отобрали для дежурств в ночную смену и перевели в отделение пневмонии. Задача моя состояла в том, чтобы обходить переполненные палаты и разливать из ведерок микстуру.

Примерно тогда же, в начале 1918 года, я впервые заинтересовалась авиацией. Раньше я видела парочку самолетов на окружных ярмарках, но теперь могла любоваться ими сколько душе угодно: вокруг города было несколько тренировочных аэродромов, где проходили подготовку военные. Гражданские, естественно, довольствовались ролью зрителей. Но я все свободное время торчала у взлетной полосы и жадно впитывала каждую мелочь. Помню, как обжигало лицо снежным вихрем от винта очередного самолета, поднимавшегося в воздух на лыжах.

И вот наконец известие о подписании перемирия, завершившего войну. Что это был за день!

Фабричные гудки, пожарные сирены, свистки и крики не смолкали ни на минуту. Не ходил никакой транспорт, и в центр можно было попасть только пешком. На улицах Торонто было не протолкнуться. Автомобили едва могли проехать, а трамваи пускать даже не пытались: транспортная компания убедилась, что это безнадежная затея. Парни бегали с огромными ситами и обсыпали девушек мукой.

– Эгей, детка! Войне крышка! – Хлоп! И красавица вся белая, как снеговик. Почтенные, казалось бы, граждане водили хороводы и срывали друг с друга шляпы. И ни одного серьезного слова благодарности тем, кто жертвовал собой, среди всей этой кутерьмы не прозвучало…

Под финал моей непродолжительной медицинской карьеры я и сама угодила на больничную койку. Сказалось, видимо, что, работая по ночам, я еще и днем пыталась жить нормальной жизнью. В общем, я подцепила какой-то вирус, и он не упустил случая поселиться у меня в гайморовых пазухах (это такие хитрые кармашки внутри верхней челюсти). Последовал ряд небольших операций и довольно долгий восстановительный период. Это время я провела частью в Нортгемптоне (сестра училась там в колледже Смит), частью на озере Джордж. В «Гемпе» я окончила курсы автомехаников, благодаря которым приобрела начатки знаний по ремонту двигателей.

Но поскольку я теперь горела желанием посвятить себя медицине, то отправилась в Нью-Йорк и поступила в Колумбийский университет. Дабы приблизить свою мечту о профессии эскулапа, я засела за мудреные врачебные науки, а в качестве приятного довеска записалась на курс французской литературы. Несмотря на напряженную учебу и безденежье, моя жизнь вовсе не была лишена привычных радостей. Тем более что в Нью-Йорке студент при желании может многое себе позволить, даже если в карманах у него пустовато. На галерке Карнеги-холла, поверьте, вовсе не так уж неудобно (главное – привыкнуть к запаху чеснока). Там, примостившись на ступенях, я прослушала немало хороших концертов. А парк Палисейдс на другом берегу Гудзона оказался вполне подходящим местом для спортивных походов, причем билет на паром через реку стоил всего несколько центов.

В ту пору я, судя по всему, производила впечатление весьма крепкой барышни. Как-то раз во время очередной спортивно-туристической вылазки в Палисейдс мы с подругами заглянули в небольшой магазинчик, купить себе на обед сэндвичи. Человек за прилавком, оглядев четыре наши фигуры, заключил:

– Поди ж ты, девицы-то небось прям с фермы!

На самом деле ни одна из нас на ферме отродясь не бывала, но продавец, очевидно, не привык, чтоб люди из города добровольно проводили выходные так, как мы.

Студенткой я досконально изучила секретные подземные коридоры, соединявшие университетские корпуса. Обследовала, наверное, все углы и закоулки. Я залезала на колени к позолоченной статуе, что украшает лестницу, ведущую ко входу в библиотеку, и не упускала случая взобраться на купол библиотечного здания. И не просто купол, а самый его верх.

Этот опыт пригодился мне несколько лет спустя, когда я на какое-то время вернулась в свою альма-матер. Дело было в 1925 году. Как раз ожидалось солнечное затмение, и я сообразила, что лучшей видовой точки, чем купол университетской библиотеки, не найти. И вот мы стоим там с одним известным биологом и глядим на трубящего архангела на крыше собора Иоанна Богослова. В тот час, пожалуй, никто в мире, кроме нас троих, не любовался плясками лунной тени с такого выгодного ракурса.

Еще одно солнечное затмение в своей жизни я наблюдала с воздуха, в 1924 году. Эта удивительная космическая ночь настигла меня, когда я летела над калифорнийским побережьем близ острова Санта-Каталина.

Что до моего умения ориентироваться в упомянутом подземном лабиринте, то оно пока остается невостребованным. Впрочем, это справедливо почти для всего, чему мы учимся в университете.

Мне хватило нескольких месяцев, чтобы осознать: идеальный врач из меня вряд ли получится. Изучать медицину, особенно экспериментальную, было интересно, но рисовавшиеся в уме картины практического врачевания вгоняли меня в тоску. Например, я представляла, как сижу у постели ипохондрика и прописываю безобидные сахарные пустышки.

«Принимайте вот эти таблетки, – слышала я свой профессиональный голос, – и боль в колене перестанет вас беспокоить».

Меня коробило от нелепости и фальши этой воображаемой терапии. Тогда я не понимала, что исцелить человека, который страдает душевно, – задача не менее трудная, чем вылечить телесный недуг, пусть даже методы при этом используются разные.

Но в молодости мы склонны принимать судьбоносные решения по мотивам, которые впоследствии могут показаться не более чем прихотью. Так вот и я в какой-то момент оставила помыслы о докторском халате и, поддавшись уговорам родителей, перебралась к ним в Калифорнию.

Уезжая из Нью-Йорка, я, правда, не думала расставаться с медициной как таковой: чистая наука меня по-прежнему привлекала. Однако завязать отношения с университетами западных штатов я не успела. Авиация захватила меня раньше. Пробудившийся в Торонто интерес взял свое, и вскоре я уже не пропускала ни одного выступления виртуозов небесной акробатики в Лос-Анджелесе и окрестностях. С собой я таскала папу и с его помощью пыталась как можно больше разузнать о полетах. И с каждым днем мне становилось все интересней.

Однажды мы отправились на авиационный праздник в Лонг-Бич.

– Пап, а ты не мог бы узнать вон у того офицера, сколько времени занимает летная подготовка? – спросила я, показывая на молоденького пилота в военной форме.

– Насколько я понял, общего для всех правила нет, – доложил мой дорогой родитель, после того как навел справки. – Но похоже, что в среднем от пяти до десяти часов.

– А спроси, пожалуйста, сколько стоят уроки, – не унималась я.

– Говорят, тысячу долларов. Но к чему тебе все это?

Я и сама толком не знала. Но упорно продолжала изводить несчастных летчиков такими вот расспросами через посредника. Нутром я уже чувствовала: мой первый полет не за горами.

Впервые в жизни я поднялась в воздух с летного поля в одном из предместий Лос-Анджелеса. Собственно, то был обыкновенный пустырь на бульваре Уилшир, затерянный среди нефтяных скважин. Катавший меня пилот с тех пор прославился как один из величайших деятелей скоростной авиации. Зовут его Фрэнк Хоукс, и по числу рекордов скорости он не уступает никому в мире.

Едва мы оторвались от земли, я поняла, что сама должна летать. Вдалеке я увидела океан, а вершины Голливудских холмов, точно старые знакомые, подмигивали мне через борт кабины.

– Знаете, я тут подумала… Мне хотелось бы научиться летать, – как бы невзначай сообщила я домашним в тот вечер. Я прекрасно знала, что просто умру, если мое желание не исполнится.

– Почему бы и нет, – отозвался папа, вторя моему непринужденному тону. – Когда ты намерена приступить?

Я сказала, что дам ему знать, как только уточню кое-какие детали. Мама тоже как будто не возражала.

Полноценных авиашкол в то время не существовало; обучением чаще всего занимались летчики-фронтовики. Уже через несколько дней я записалась на уроки и, явившись домой, предложила родителям их оплатить.

– Так ты что же, всерьез? – удивился отец. – Я-то думал, ты говорила чисто гипотетически. Мы не можем себе позволить такие траты.

Мне стало ясно: может, до того папа и считал мою затею удачной, но сейчас, когда дошло до дела, уже не готов ее поддержать. Он явно решил, что я тут же выкину эту мысль из головы, если мне не дадут денег. Но я была настроена решительно – и вскоре, ради возможности платить за вожделенные уроки, нашла первую в своей жизни работу: устроилась в телефонную компанию.

Дома я теперь почти не бывала. Всю неделю работала, а по выходным пропадала на загородном аэродроме. На дорогу уходило больше часа: сперва до конечной остановки на трамвае, затем несколько миль пешком по пыльному шоссе. В те годы брюки и кожаные пальто были самой удобной одеждой для женщин. Аэродромы чистотой не отличались, да и в кабину забираться было неудобно. Так что летчики из практических соображений предпочитали полувоенную одежду. И я, чтобы не слишком выделяться, взяла на вооружение тот же стиль.