Зорич - сын природы

Зорич - сын природы

Глава

Арена не ревела, она бесновалась. Десятитонный рёв, вырвавшийся из глоток тысяч одержимых, был физической стеной, давившей на грудную клетку, заставлявшей звенеть металл ограждений октагона. Воздух стал тяжёлым, сладковато-горьким коктейлем из адреналина, мужского пота, луж крови и чего-то древнего, первобытного, запаха предстоящей жертвенной гибели плоти. Тимофей Шлеменов, двадцатипятилетний хищник с бицепсами, выточенными яростью и дисциплиной, скользил по настилу как пантера. Как голодный волк, готовый отгрызть свою собственную лапу ради свободы. Каждая мышца на его торсе, каждая прожилка на шее играли под кожей, покрытой маслянистым блеском пота и вазелина. На правом виске зияла свежая трещина, подарок локтя Маркоса «Джунгли» в первом раунде, из которой сочилась алая нить, смешиваясь с солёными струями, залипая на ресницах. Боль была не просто далеко, её не существовало. Её съел белый, ядовитый кайф адреналина, жгущий вены изнутри.

Маркос «Джунгли» Сильва, пятикратный король этой кровавой песочницы, порхал на своих длинных, жилистых ногах. Его джебы-пчёлы жалили пространство перед лицом Тимофея, ррраз-два! ррраз-два! Глаза бразильца были не просто холодными. Это были глаза рептилии, калькулирующие расстояние до убийства. Он знал легенду. Знал про тот самый призрачный удар, бэк-фист-призрак, выскакивающий из-за спины. Пятеро крепких парней уже уснули вечным сном на настиле, убаюканные им. Он ждал. Выманивал.

Третий раунд. Время, эта подлая тварь, утекало сквозь пальцы. Тимофей чувствовал, как сила покидает его, как предатель, уносясь вместе с литрами влаги, выжатыми из каждого мускула. Ноги стали ватными столбами, впившимися в пол. Каждый вдох, хриплый, с присвистом, будто в лёгких битое стекло. В своём углу он видел багровое от крика лицо Гризли, тренера, рвущего на себе майку, но звук его голоса тонул в сплошном, зверином гуле вселенной.

И там, за этой стальной паутиной клетки, в первом ряду, должна была сидеть Катя. Его Катя. Его тихая гавань, его «зачем». Ради блеска в её глазах он и затеял этот адский карнавал, слава, деньги, эта бесчеловечная пляска на костях. Её образ вонзился в сознание, как раскалённая спица. Не гордость. Не волнение. Отстранённая печаль в её взгляде сегодня утром. И слова, брошенные тенью неделю назад, но прожжённые насквозь: Я больше не могу на это смотреть, Тим. Каждый раз, когда ты выходишь, я умираю по кусочку.

Маркос пошёл на добивание. Чуял добычу. Раз-два! Левый хук, пропахший свинцом и бразильскими фавелами. Правый прямой, метательный снаряд, летящий в солнечное сплетение. Тимофей парировал на автопилоте, тело само отскакивало, предательски отступая к сетке.

И был миг. Мизерная, тонюсенькая щель в реальности. Бразилец, увлёкшись атакой, на долю микросекунды занесся, его подбородок, эта священная мишень, приподнялся и замер, беззащитный и манящий.

Время сжалось. Рёв толпы отхлынул, превратившись в отдалённый прибой. Внутри Тимофея что-то щёлкнуло. Не мозг. Не тактика. Древний спинной мозг, инстинкт укуса перед смертью.

Поворот на правой ноге. Не шаг, взрыв. Корпус развернулся с такой свирепой, нечеловеческой скоростью, что воздух захрустел. Правая рука, согнутая в локте под убийственным углом, не понеслась, её ВЫШВЫРНУЛА наружу пружина, годами сжимавшаяся в его плече. Не удар. Выстрел. Короткий, сухой, безрассудный хлыст сухожилий и кости. В эту траекторию, в эту обратную дугу, он вложил ВСЁ. Вес своего измученного тела. Остатки силы. Глухую ярость. Ослепляющую боль от слов Кати. Страх пустоты, ждущей его за огнями софитов. Удар пришёл не из боковой плоскости. Он материализовался из ниоткуда, как призрак, о котором все слышали, но в который не верили до последнего. Перчатка, впитавшая пот и кровь, впилась не в челюсть — она ВРУБИЛАСЬ в точку под левым ухом Маркоса, где кость тоньше, а нервы сходятся в узел.

Это был КРУШАЩИЙ ХРУСТ, звук ломающегося ореха, треска льда и рвущейся плотной ткани одновременно. Гулкий, мокрый, окончательный.

Мир замер. На арене воцарилась шоковая, абсолютная тишина, будто у всех двадцати тысяч зрителей одновременно перехватило дыхание. Маркос Сильва застыл в странной, почти балетной позе. Его глаза, секунду назад такие хищные и расчётливые, остекленели. В них промелькнуло непонимание, детский вопрос: «Как?» А потом сознание, как свет в комнате, щёлкнуло и выключилось. Его тело не рухнуло. Оно ОСЫПАЛОСЬ. Как пустая одежда. Колени мягко подогнулись, и он сполз по сетке на окровавленный настил, безвольный, мёртвый груз. Только судорожный вздох, похожий на стон, вырвался из его губ.Рефлекс заставил Тимофея отскочить, приготовиться добивать. Но судья был уже между ними. Счёт: «...пять, шесть, семь...» Маркос не шевелился. Нокаут.

Тишину разорвал ВЗРЫВ. Дикий, исступлённый, триумфально-звериный рёв арены. Свет софитов, до этого режущий, превратился в ослепительную белую пелену. Тимофей поднял руки, но это был не жест победителя. Это был инстинктивный щит от этого какофонического ада, обрушившегося на него. Он смотрел на распростёртое тело бразильца, на суетящихся вокруг санитаров, и внутри, сквозь прорву адреналина, пробилась та самая, знакомая пустота. Только сегодня она была глубже. Чернее. Бездонной, как колодец, в который он только что сбросил часть своей души.Он машинально похлопал поверженного соперника по плечу, ловя его взгляд – пустой, ушедший в небытие. В этой пустоте было что-то знакомое, отталкивающее. Адреналин начал отступать, обнажая ломоту в костях, огненную боль в перегруженных мышцах и ту самую, всё чаще накатывающую после боя, внутреннюю тишину. Кто-то сунул ему в руки тяжёлый, холодный, кожанный пояс. Он поднял его над головой, улыбнулся нахлынувшим фотографам оскалом разбитых губ. Губы кривились сами собой, без участия души. Душа была там, где-то далеко, пытаясь отыскать в этом хаосе смысл.. Но внутри, в самой глубине, где пряталось настоящее «я», уже звучал тихий, неумолимый вопрос: «А ради чего?». В углу рта, солоноватый привкус крови, своей или чужой, он уже не различал.

И где-то в первом ряду, сквозь слёзы и вспышки камер, Катя видела не триумфатора. Она видела одинокого мальчика в клетке из собственной ярости, который только что нанёс самый сокрушительный удар в своей жизни — самому себе.

В раздевалке пахло антисептиком, льдом и мужским потом. Тренер, Григорий «Гризли» Ильин, хлопал его по плечу, сияя.

Ну что, Тимка? Видел? С одного удара! С одного, чёрт возьми! Теперь контракты посыплются как из рога изобилия!

Менеджер, щеголеватый Артём, уже говорил по телефону, выкрикивая цифры и названия турниров. Тимофей сидел на табурете, позволив врачу зашивать рассеченную бровь. Укол новокаина почти не чувствовался. Он ждал. Ждал, когда откроется дверь и войдёт она. С тёплым полотенцем, с бутылкой воды, с тем тихим, понимающим взглядом, который один мог вытащить его из этого ада обратно в мир людей. В мир, где есть запах её духов, а не крови, и тишина, а не этот вечный рёв.

Дверь открывалась много раз. Входили журналисты, промоутеры, фанаты. Кати не было. Только когда он, уже одетый, вышел на пресс-трибуну смешанной зоны для конференции, он увидел её. Она стояла у стены, в стороне от основного потока. В простом тёмном платье, без украшений. Их взгляды встретились сквозь толпу, вспышки камер, лес микрофонов.

И в её глазах он не увидел радости. Не увидел гордости. Он увидел усталость. Глубокую, беспросветную усталость. И слёзы. Она смотрела на него, и по её щекам текли слёзы, но это были не слёзы счастья. Это были слёзы прощания.

Он хотел пробиться к ней, но его уже окружили, потащили на сцену, усадили перед микрофонами. Он отвечал на вопросы автоматически, его глаза всё искали её в зале. Она простояла ещё минуту, потом медленно повернулась и пошла к выходу. Один раз обернулась. И скрылась в дверном проёме.

Вечер в шикарном отеле «Президент-сьют» был похож на поминки. Шампанское «Кристалл» казалось горькой жидкостью. Артём и Гризли строили планы, спорили о процентных отчислениях. Тимофей молча смотрел в ночное окно, на огни мегаполиса, которые казались сейчас таким же чужим и холодным миражом, как и огни арены. Он взял телефон. Ни сообщений, ни пропущенных. Набрал её номер. Абонент временно недоступен.

Он понял всё, даже не дожидаясь утра. Понимание пришло тихо, как похолодание после заката. Всё кончено.

Под утро, когда Гризли и Артём, наконец, разошлись по своим номерам, он собрал вещи. Пояс чемпиона, тяжёлый и холодный, остался лежать на барной стойке. Он вышел через служебный вход, сел в такси и сказал адрес, которого не было в его навигаторе последние два года: дом отца, в старом районе, где пахло липами и пылью.

Часть 2: Дорога к озеру

Василий Петрович Шлеменов открыл дверь в пять утра. Он стоял в растянутой майке и клетчатых пижамных штанах, седые волосы торчали вихром. Увидев сына с сумкой через плечо, с лицом, на котором синяки и швы смешались с выражением полной опустошённости, он не удивился. Не спросил ни о чём.

Заходи, только и сказал он хриплым, продымленным голосом. Щя чайник поставлю. Дом отца был таким же, как и десять лет назад: узкий коридор, кухня с обоями в цветочек, в гостиной — старый диван, телевизор с огромной задницей и стенка с книгами, которые почти никто не читал. Пахло котом, жареной картошкой и спокойствием. Таким простым, почти осязаемым спокойствием. Тимофей проспал сутки. Проснулся от запаха щей. Отец хлопотал на кухне.

Ну что, чемпион, сказал Василий Петрович, не глядя на сына, помешивая в кастрюле. Отдохнул? А теперь давай, за стол. Рассказывать ни чего не надо. Видно всё. Они ели молча. Потом отец вытащил из холодильника бутылку домашней настойки на сосновых шишках, налил две стопки.

За твоё здоровье, — сказал он и выпил.

Тимофей выпил. Жидкость обожгла горло, разлилась по телу тёплой волной. Она ушла, — наконец выдавил Тимофей. Знаю.

Как?

По глазам. Когда у человека душа болит, это видно. А у тебя сейчас вся душа один сплошной синяк. Они помолчали.

Бросай ты это, Тим, неожиданно сказал Василий Петрович. Бросай ты свой цирк. Гляди на себя весь избитый, весь на нервах. Деньги? Деньги есть. Слава? Ну, порадовались и хватит. А что внутри-то осталось?

Тимофей ничего не ответил. Он и сам не знал. Поедем, сказал отец через паузу. На Щучье к вепсам. На неделю. Удочки застоялись, лодку проверить надо. А одному мне скучно. Не мужское дело, на рыбалке одному сидеть.

Тимофей хотел отказаться. Вспомнив про контракты, про обязательства. Но слова застряли в горле. Всё, что было там, в том мире — Артём, Гризли, промоутеры, тренировки, клетка казалось сейчас чужой, надуманной жизнью. А здесь, на кухне отца, пахнущей щами и настойкой, была какая-то простая, неуклюжая правда. Ладно, тихо сказал он. Поедем.

Старый пикап «Форд» девяностых годов, прозванный отцом «Бродягой», тарахтел, скрипел, но вёз исправно. Они выехали затемно. Город остался позади, сначала как море огней, потом как тусклое свечение на горизонте, а потом и вовсе исчез, растворившись в предрассветной мгле.

Дорога сузилась до двух полос, потом совсем до грунтовки. Лес, сначала редкий, берёзовый, стал гуще, темнее. Пахнуло хвоей, мхом, сырой землёй. Тимофей приоткрыл окно, впуская в салон поток холодного, пьянящего воздуха. В груди, сжатой стальными тисками ещё со вчерашнего вечера, что-то дрогнуло, ослабло.