Дары смерти. Сделка с дьяволом

— Ты снова ничего не помнишь, — вздохнула она, макая полотенце в воду. — Тебя притащил какой-то мужик. Говорит, ты пообещала отрезать ему член, если он полезет к тебе. Он решил не проверять — выудил у тебя адрес и приволок.

— Очаровательно, — усмехнулась я. — Это он меня сюда уложил? А раздел кто?

— Я. Он только доволок до двери и звал меня. Видимо, ты сама велела ему. Дальше я тебя дотащила. — Она выглянула из-за угла и строго посмотрела. — Николь, если ты ещё раз назовёшь кому-то моё имя, будешь ночевать там, где они тебя бросают. И дяде потом сама будешь объяснять, что ты там делала.

— А ящики — это тоже твоя инициатива?

— Погода отвратная, а ты — мокрая насквозь. Может, сама завалилась, а может, он тебя уронил. Я тебя вытерла, раздела, но в кровать не положила бы. Я не собираюсь всё это потом стирать.

— Спасибо, — промурчала я.

Да, не перина, конечно. Спать на ящиках — тот ещё квест. Но если ты в состоянии «меня можно выносить», то тебе всё равно, где отключаться. Главное — не под забором.

Я оглянулась. Дом. Для меня — родное место, для остальных — обычная лавка. Арвин держит здесь кондитерскую. Печёт сам, варит сиропы, смешивает специи так, что у клиентов слюнки текут ещё на подходе. Уже семнадцать лет, как эта лавка — его гордость. Сладости, кофе, булочки и пирожные с привкусом волшебства. Лавка внизу, на первом этаже. А мы с Баби живём наверху, на бывшем чердаке под самой крышей. Арвин сам живёт рядом, буквально через стенку — в крошечном домике, который едва вмещает одного, не то что двоих. Потому когда мы с Баби подросли, он уступил нам эту комнату — мол, девушкам нужно своё пространство. И пусть тут тесно и ни на что не похоже, но всё равно — своё. И это, чёрт побери, чувствуется.

Комната — ничего особенного: кровать, шкаф, ящики с книгами. Жёлтые потрескавшиеся стены, деревянные скрипучие полы. Но для меня это — дом. А для мужчин — не впечатляющая локация. Джентльменов сюда не затащишь, даже если очень постараться. Потому мне и приходится действовать иначе — напрашиваться к ним. В гости, конечно. Но кто ведётся, а кто сразу мнётся — значит, женат.

— Вставай немедленно, Николетта, и приведи себя в порядок. Сегодня твоя смена, а мне уже пора уходить, — произнесла Баби, натягивая юбки и запихивая ноги в туфли. — Как ты могла так насвинячиться, зная, что тебя сегодня ждут в лавке?

— Девичья память, ты же понимаешь, — пробормотала я с притворно невинной мимикой, хлопнув ресницами, будто актриса на прослушивании. Плевать, что от этой актрисы остались только синяки под глазами и голос, похожий на скрип дверей.

— Это не действует ни на меня, ни на дядю, — жёстко отрезала она. — Что-то произошло? Задание сорвалось?

— Нет, — пожала я плечами. — Всё нормально.

— Ты так не пьёшь без причины.

Я замолчала. Пауза затянулась. Память подползла обратно, как мокрый кот под одеяло. Я напилась, чтобы забыть. Чтобы заглушить внутренний скрежет, что не отпускал с прошлой ночи. Впервые за четыре года я пожалела о сделке. Об этом «хобби». Где-то там страдает человек. Возможно, я уже отняла у него последнюю надежду.

Я встала, подошла к ведру, вылила воду в таз и начала умываться. Холод пробежался по щекам, как плётка. Каждое движение — как укор: ты вот стоишь, дышишь, а кто-то, может, уже нет.

Баби не уходила. Стояла в проёме, как стражник. Сложно изображать спокойствие, когда за спиной взгляд человека, который знает все твои маски.

— Поделись со мной, Никки, — мягко сказала она. Тот самый голос, который бьёт по броне лучше любого крика.

— Что в газете? — пробурчала я, не поднимая взгляда.

— Судью обокрали. Он предложил мешок золота за поимку вора. Живьём.

— И?

— Украдены, якобы, вещественные доказательства по делу государственной важности. Подробности — все конфиденциально. Но описание вора выдал: худой, ростом с тебя, одет в рабочую одежду. Мальчишка.

— Всё-таки идиот, — фыркнула я, не пытаясь скрыть ухмылку.

— Так это была ты? — спокойно уточнила она.

— А с чего ты взяла, что мне интересно, что пишут в газетах? — парировала я, уже начиная злиться.

— Потому что ты спросила. И потому что я знаю тебя четырнадцать лет.

Я закончила умываться, подошла к шкафу. Осталось мало чистого — очередной намёк судьбы, что пора стирать. А я, как назло, ненавижу стирать. Почти так же, как проигрывать.

Баби не двигалась. Тихая, неподвижная, как призрак. Но от её молчания веяло сильнее, чем от слов.

— Пожалуйста, скажи, что ты не знала, кого грабишь, — попросила она.

— Не знала, — честно ответила я. — Ни Маркус, ни я. Всё выяснилось по ходу.

Я вытащила платье, накинула его через голову, застегнула фартук, поправила косынку. Волосы были мокрые, щекотали шею. Всё раздражало. Даже воздух.

— Что ты у него украла?

— Не знаю. Я никогда не знаю. Маркус не объясняет, и я не спрашиваю. Так безопаснее. Меньше знаешь — дольше живёшь.

— Но теперь ты знаешь.

Я кивнула.

— Он сам сказал. Уже после. «Песнь Сирены».

Баби резко вдохнула, будто кто-то ударил её в грудь.

— Это не просто снадобье, — прошептала она.

— Не яд. Но…

— Значит, ты украла не золото, не бумаги, а чью-то передышку перед концом.

Я промолчала. Потому что да. Потому что добавить нечего. «Песнь Сирены» — это не просто порошок. Это снадобье на основе измельчённых раковин, когда-то принадлежавших сиренам, смешанных с опиумом и настойкой редких болотных корней. Легенда гласит, что сирены впитывали в себя саму суть боли и красоты мира, и потому их останки — нечто вроде концентрированной отдушины между жизнью и смертью. Это лекарство давали тем, кто уходил. Не чтобы вылечить, а чтобы отпустить. Чтобы последние часы прожить в сладкой неге, без страха и боли. Это не лечение. Это прощание.

— Николь... — она заглянула мне прямо в глаза. — Это больше, чем просто очередное задание.

— Я знаю, — прошептала я. — Но что мне делать? Порошок у Маркуса, деньги у меня. Никто не поверит, если я приду к судье с фразой «Извините, передумала». Меня повесит не он — повесит весь город. А Маркус, скорее всего, уже расфасовывает дозы.

Баби медленно подняла с пола свою сумку, но прежде чем выйти, бросила мне через плечо:

— Надеюсь, хотя бы этот раз что-то в тебе сдвинется.

Она ушла. Не хлопнула дверью. Но внутри будто треснуло.

Я осталась в комнате, где пахло водой, мылом и виной. Всё слиплось в одно. Я взяла гребень, вышла. Спустилась вниз, мельком глянула в зеркало — и не смогла себя узнать. Те же черты. Но глаза... будто не мои.

Заплела волосы, спрятала под косынку и вышла в лавку. Арвин, как всегда, стоял за стойкой и улыбался первому покупателю, будто в мире всё по-прежнему.

А внутри у меня всё было наперекосяк. И утренний бег отменяется.

Глава 4

— Прости, я немного припозднилась, — сказала я Арвину и поцеловала его в щеку после того, как первый покупатель направился к выходу.

— И тебе утро доброе, Николь, — улыбнулся он, аккуратно складывая первую выручку под тряпку во внутренней полке стойки.

Выглядел он свежо, потому что выспался. Вчера был праздник, так что не было смысла засиживаться допоздна и ждать покупателей. На нём была хлопковая старая рубашка небесного цвета, застиранная вдоль и поперёк за все десять лет, что она у него есть. Он очень аккуратно относился к вещам, благодаря чему не нуждался в обновлении своего гардероба так часто, как я. Брюки — классические, чёрные, слегка великоваты: он сильно похудел после смерти жены.

Фелиция рано ушла из жизни. Неизлечимая болезнь, страшный диагноз, разрушивший обоих. Он больше никого так и не полюбил. Детей у них не было. Поэтому, когда появилась Баби, он без раздумий приютил её. Фелиция была только рада, но эта радость длилась всего год — последний год её жизни. Баби её почти не помнит, но Арвин вспоминает с теплом.

После смерти жены Арвин стал другим. Из сильного, весёлого парня превратился в истощённого, замкнутого мужчину. Исчез блеск в глазах, осунулись черты. Лицо — череп, на который натянута кожа. Вот почему я избегаю привязанностей. Слишком больно терять тех, кому отдаёшь сердце. Я считаю, что никто не достоин твоей души, если потом она остаётся опустошённой.

— Чем помочь? — спросила я.

— Постой у стойки, пока я достраиваю кладовку. Сегодня воскресенье, так что много людей не будет. Такой дождливый день.

Да, на улице сегодня царила мерзость. Температура была приятной, но влага, ветер... Фу. Тем не менее, в лавке было тепло, спокойно. Я стояла в платье, не мёрзла.

— Много ещё? — спросила я, провожая его взглядом.

— Пару штрихов, и можно выгребать всё из-под лестницы туда, — улыбнулся он и, подхватив с крючка у входа кепку, добавил: — Я много не пек, так что подсмотри, что и в каком количестве у нас осталось. Справишься?

— Ты меня недооцениваешь, старик, — хихикнула я и подмигнула ему.

Он с улыбкой покачал головой и вышел. Он строил пристройку у заднего входа — новое помещение под кладовку, чтобы освободить место под лестницей. Там было слишком тесно для всех швабр, метёлок и тряпок. Я каждый раз билась затылком о ступеньку. Видимо, он решил поберечь мою голову. Или свою, ведь он выше меня и наверняка страдал не меньше.

Сама лавка была небольшой. Половину помещения занимала стойка и витрина с десертами. По задней стене — шкафы с посудой и бумажными пакетами. Три небольших круглых столика с двумя деревянными стульями у каждого. Обычно здесь не засиживались: брали и уходили. Но иногда кто-то оставался, пережидал дождь. Интерьер — уютный, в сине-голубых тонах. Даже изделия Арвин украшал глазурью и посыпкой в тех же цветах. Это любимый цвет Фелиции.

Время тянулось медленно. Арвин был прав — покупателей почти не было. Доносились голоса с улицы, стук дождя, тихие звуки работы во дворе. Я начала скучать и, чтобы не сойти с ума, взялась за уборку: протёрла столы, стойку, витрину, подмела и вымыла полы. Всё блестело.

Надеюсь, хотя бы этот раз что-то в тебе сдвинется.

Я вновь и вновь прокручивала утренний разговор с Баби. Её слова въелись в память. Совесть зудела, но что я могла сделать? Она намекала, чтобы я прекратила воровать и занялась чем-то полезным. Только вот мы не живём в роскоши. Деньги нужны. И чем больше — тем лучше.

Баби — провидец. Настоящий. Видит то, что скрыто от других. На этом и зарабатывает. К ней часто приходят, чтобы узнать будущее или исход важных событий. Но берёт она за это немного. Всё равно больше, чем Арвин платит за смену, но и он много не зарабатывает. Мы просто помогаем ему. Хотя он и не знает всей правды. Думает, я пользуюсь популярностью у мужчин, поэтому пропадаю. Он не одобряет, но и не вмешивается. Хорошо. Пусть не знает, насколько он далёк от истины.

Я задумалась и не заметила, как со скрипом отворилась дверь. Вошёл мужчина.

— Открыто? — спросил он.

Я подскочила и повернулась. В проёме стоял человек с выправкой и строгостью, от которой даже воздух казался плотнее. На нём был безупречно выглаженный тёмно-синий мундир с мерцающими медными пуговицами, высокий головной убор с кокардой, кожаный ремень, к которому крепился подсумок и дубинка. Констебль. Высокий, с тёмными густыми волосами и серьёзным, почти каменным лицом. Его глаза были большие, тёмные и пронзительные, но в них таилось что-то почти печальное, будто этот человек носил не только форму, но и груз чужих тайн.

— Конечно, — проворковала я. — А для тех, кто одевается в цвет нашей лавки — комплимент от меня. У вас такая внушительная дубинка, сэр.

Я хихикнула. Он нахмурился и смерил меня строгим взглядом. Ну да, не тот тип.

— Я ищу одного человека. Его часто видят здесь. Думаю, вы как раз сможете помочь, — сказал он.

Сердце ухнуло. Наверняка по поводу кражи. Но почему он думает, что вор был тут?

— Не обещаю, но постараюсь, коп. Что вы хотите услышать?

Он достал из кармана коробку спичек. Она отличалась от обычных. Самодельная, красного цвета, более плотная, с рисунком колокольчика и буквой «Л».

— Знакома?

Я не стала брать. Только взглянула.

— Первый раз вижу. Что это?

— Принадлежит мистеру Леману. Работает на текстильной фабрике. Часто закупается у вас. Местные уверяют, он завсегдатай. Что теперь скажет ваша память, леди?

Леман. Конечно, знаю. Надменный, самодовольный. Каждый раз пытался блеснуть остроумием при мне и Баби. Именно с него я «сняла» куртку и фуражку для побега. Он напился в пятницу, оставил всё на стуле. Обычно Арвин сам относил забытые вещи на фабрику, но в тот день попросил меня. Я не пошла, решила использовать находку.

— Всё равно не понимаю, о чём вы, — улыбнулась я и посмотрела ему в глаза.

Он чуть наклонился вперёд, будто хотел разглядеть в моём взгляде ложь или хотя бы тень сомнения. Его лицо не выражало ничего, но внимание — острое, хищное. Я почувствовала, как сердце сжалось: слишком пристально он меня изучал. Слишком внимательно слушал.

— Уверены? Может, стоит подумать ещё?

— Думаете, если кто-то видел его здесь пару раз, это делает его постоянным гостем? Я не помню его.

— В его доме нашли множество ваших пакетов. Только по ним можно судить, как он любит ваше заведение, — он прищурился.

Я скрестила руки на груди, стараясь казаться расслабленной. На самом деле внутри всё сжималось. Он не торопился, будто ловил удовольствие от допроса. И это меня раздражало.

— Возможно. Но я не запоминаю имён. У меня и так дел хватает.

Он усмехнулся, словно проверял меня на прочность.

— Значит, вы ничего не знаете.

— Всё, что знала — сказала. Хотите купить у нас пакет?

— А десерт вы не предложите?

В этот момент за спиной послышались шаги. Чёрт. Не успела его выпроводить. Арвин, конечно, услышал голос и решил узнать, что происходит.

— Всё в порядке? — спросил он, внимательно глядя на гостя.

— А вы…? — начал тот.

— Хозяин лавки. Арвин Сноу. К вашим услугам, сэр, — они обменялись рукопожатиями.

— Даниэль Виберн. Хоть кто-то тут вежлив, — бросил он и взглянул на меня.

Арвин не отреагировал.

— Чем обязаны, мистер Виберн?

Он показал коробку спичек.

— Вам знакома эта вещь? — уточнил Даниэль и протянул Арвину коробку.

— Л… Леман? Да, похоже. Он всегда с ними. Говорит, обычные промокают.

— Так значит, вы его всё-таки знаете? — проговорил Виберн, не отводя от меня взгляда. В его голосе мелькнуло не то удивление, не то обвинение — он уловил ложь.

— Лично я — нет, — вставила я.

— Девушка может не знать его имени, офицер. Она не так часто работает здесь, — солгал Арвин.

Он прикрыл меня. Похоже, будет разговор позже.

— Где он был вчера вечером?

— Точно не здесь. Я закрыл лавку в семь. А он, насколько знаю, по выходным не работает. В такую погоду за печеньем не побежит. Но что случилось?

— Задержан. Подозрение в преступлении против госвласти.

Арвин усмехнулся — и тут же осёкся.

— Это то, о чём судачат? Кража улик?

— Да. Всё остальное — конфиденциально. Можете прочитать в газетах, — отрезал Даниэль.

Дальше коп еще пару минут поспрашивал Арвина о Лемане и, взяв обещание с него, что тот непременно сообщит, если вспомнит что-то еще важное, вновь обратился ко мне:

— Может все-таки назовете ваше имя?

— Агния, — ответила я с самой невинной улыбкой, на которую была способна, и в то же мгновение слегка пнула дядю под прилавком — мол, подыграй.

— Рад знакомству, Агния. Всего доброго, мистер Сноу, — сказал он, чуть наклонившись в формальном поклоне. Его тон по-прежнему был вежлив, но я уловила в голосе нотку скепсиса.

— Хорошего дня, — отозвался Арвин и проводил его взглядом.

Дверь за констеблем закрылась, колокольчик звякнул. Арвин повернулся ко мне с прищуром.

— Что это сейчас было?

— Ещё один поклонник. Уж очень хотел знать моё имя. Я решила, что он не достоин настоящего, — фыркнула я, поправляя сползшую косынку и облокачиваясь на стойку.

— Думаешь, он спрашивал имя, чтобы потом надеть на твой палец обручальное кольцо?

— Я отрежу себе руку прежде, чем кто-нибудь посмеет сделать это, — усмехнулась я, схватила швабру и направилась к грязным следам, что оставил Виберн.

— Зачем ты его обманула? — спросил Арвин, когда я в очередной раз провела тряпкой по полу.

— Я же сказала — не ищу знакомств.

— Я не про имя, — продолжил он, не отводя от меня взгляда.

Я на миг замерла, будто в меня попала стрела, но тут же продолжила вытирать следы, как ни в чём не бывало.

— Он хочет, чтобы каждый встречный выкладывал информацию, сам при этом прячет детали. Меня не волнует Леман, но я тоже не желаю неприятностей.

— По слухам, куртка была на грабителе. Он сбросил её перед площадью. Судья гнался сам. Почти догнал.

Пф. Да этот судья и трёх минут бы не выдержал — я видела, как он вспотел только поднимаясь с кресла. До Трафальгарской площади идти в быстром темпе минимум пятнадцать минут, а уж бежать — тем более тяжко. Леман — здоровяк, настоящий шкаф, с которым я даже рядом не стою по комплекции. По одному этому уже можно понять, что судья ошибается. А может, просто не хочет признавать, что его так легко обвели вокруг пальца.

— Тогда судья ошибся насчёт роста и веса, раз почти схватил воришку, — хмыкнула я и, закончив мытьё полов, унесла швабру в угол. — Орсон — длинный здоровый бугай, — крикнула я уже из-под лестницы, где возилась с ведром.

— От него лишь требуется проинформировать и доказать своё местоположение вчера вечером, а также объяснить, каким образом его вещи оказались у преступника, — произнёс дядя, вдруг сощурившись и уставившись на меня, когда я вернулась за стойку. — Подожди-ка, Николь… куда ты унесла ту самую куртку в пятницу?

Я внутренне сжалась, но голос не дрогнул:

— Дошла до фабрики, но опоздала. Не захотела тащиться к нему домой. Выбросила на ближайшей свалке.

Я пожала плечами, стараясь придать жесту легкомыслие.

— Ты выкинула его вещи?! — воскликнул Арвин, и голос его стал громче. — Я всего один раз попросил тебя помочь, потому что сам не мог… А теперь Орсон сидит в темнице! Из-за чего? Из-за твоего равнодушия?

Он покачал головой, разочарование читалось в каждой черте его лица. Он не стал дожидаться моей реакции. Просто ушёл через заднюю дверь. Тень, растворившаяся в проёме.

Очередь к моей совести росла. Сначала Баби. Теперь Арвин. Осталось только, чтобы сам Виберн вернулся и ткнул меня носом в мою ложь.

Но больше всего меня мучило то, что я и сама прекрасно знала — я виновата.

Дождь всё ещё лил, мелкими холодными каплями ударяя по стеклу. Покупателей почти не было. Я поднялась наверх, забрала оставленные Баби газеты и вернулась в лавку. Устроилась в кресле у окна и углубилась в чтение.

Судья был уверен: вор — не Леман, но с ним связан. Куртка и фуражка использовались как маскировка. Спички — «случайность», с его слов. Леман ничего не помнил: снова поссорился с женой и напился. Где оставил свои вещи, не знал. Сейчас он в темнице. И, по слухам, из него выбивают правду не только словами.

Я даже не удивилась тому, насколько спокойно читала это. Ни сочувствия, ни злости. Только равнодушие.

К полудню слухов было уже полно. Что же будет к вечеру, когда Баби принесёт новую почту? Надеюсь, она остыла за время работы и заговорит со мной. Мне трудно представить, что у меня не будет больше с ней тех разговоров, что были раньше. У меня нет других подруг. И жизнь в одной комнате с молчащим человеком — ад, не иначе.

Как-то раз я взяла с неё обещание: не использовать на мне свой дар. Я не хотела знать, когда мне придёт конец — поймают, убьют или что ещё. Но после вчерашнего… я впервые задумалась, не попросить ли самой её взглянуть в моё будущее.

Осталось только дождаться её возвращения. А пока я сидела у окна, слушая дождь, и медленно сходила с ума.

Время тянулось, как патока.

Глава 5

Иногда я думаю: знать о своём будущем — это как читать книгу, заранее зная, чем всё закончится, — скучно и неинтересно. Другие, наоборот, хотят знать всё наперёд, чтобы быть готовыми к изменениям. Или же, зная дату своей смерти, планируют жизнь, чтобы не потратить её зря. Я — приверженец первого. Даже если книга моей жизни скучна, лучше не дочитать, чем заранее знать финал и забыть.

Но я хотела узнать у Баби не про конец. По крайней мере, не про мой. Поэтому сегодня я ждала её особенно сильно.

Дождь всё не унимался. От скуки я в пятый раз переставила десерты в витрине, протёрла столы, подмела полы, вымыла зеркало, лестницу и даже перебрала бумажные пакеты в шкафчике. Арвин коротал время за сканвордами — щурился, задумывался, записывал что-то в уголке, иногда раздражённо стирал и начинал заново. Я же угадываю два слова — и оба неверные.

Книги, что стоят наверху, раньше спасали меня в такие дни, но теперь кажутся пыткой. Это наследие Фелиции. Она была глубоко верующей, и в ящиках хранятся в основном молитвенники, трактаты о грехах и наказаниях, жития святых и прочая церковная мракость. Но среди всей этой пыли я однажды наткнулась на «Молот ведьм» и «Книгу Теней». Вот эти вечера мне запомнились. Баби, к слову, хватило и на остальное.

Я вновь взглянула на свои часы — пять часов вечера. В это время в лавку зашёл покупатель, стряхивая у порога зонт. За его спиной, сквозь стену дождя, я заметила знакомую фигуру в красном плаще и с красным зонтом — Бабетта. Она обошла лавку и зашла через задний вход.

Я поспешила обслужить мокрого клиента и поскорее выпроводить его, чтобы Баби не успела проскользнуть наверх незаметно.

— Всего доброго! — попрощалась я с улыбкой, протягивая пакет с песочным печеньем.

— И вам! — отозвался мужчина, распахнул зонт и скрылся за дверью.

Я повернулась — и застала Баби, как раз входящую в лавку. Она остановилась на половике, вытирая сапоги.

— Я как раз хотела с тобой поговорить, — сказала я как можно непринуждённее.

— Не сейчас, Николь. У меня был трудный сеанс, — устало ответила она, аккуратно ставя зонт у порога.

— Снова Эвелин?

Баби промычала утвердительно.

Эвелин — уже почти постоянная клиентка. Четыре месяца назад у неё пропал муж, и она вот уже в который раз приходит к Баби, надеясь услышать, что он вернётся.

— Я бы уже давно дала отворот-поворот, — пожала я плечами.

— И разбила бы ей сердце? Она приходит за надеждой. Хотя, если честно, я уже устала искать в её будущем хоть что-то новое, — вздохнула Баби. Она отряхнула пальто, переобулась в тапочки и прошла к стойке, чтобы налить себе немного крепкого кофе.

— Я бы на её месте устала ходить к ясновидящей, которая ничего не видит, — бросила я.

— Я вижу, — обиженно отозвалась она. — Но не то. Я вижу её сына, как он радует её оценками. Вижу, как она пересаживает орхидеи. Вижу, как её крышу снова заливает ливнем. Но мужа — нет.

— Прости, я не это имела в виду.

— Знаю, — тихо ответила она, и её плечи немного расслабились.

— Но разве лучше оставаться в неведении, чем узнать один раз, что он не вернётся?

— То, что я не вижу его в будущем, не значит, что его там никогда не будет. Будущее меняется, Николь. Оно зависит от наших решений в настоящем.

— Не знаю, какое решение ей нужно принять, чтобы всё изменилось, — пробормотала я, передавая ей чашку кофе.

— Не ей. Ему. Если он ещё жив, конечно. Поэтому я не даю ей точный ответ. Я просто честно говорю, что вижу. А возвращаться или нет — её дело. Только каждый раз я устаю вместе с ней. Это тяжело.

— Понимаю, — прошептала я.

— Вряд ли, — усмехнулась Баби и пошла наверх. — Я пойду немного отдохну.

— Арвину что-нибудь передать?

— Нет, я к нему уже заходила.

Дверь за ней закрылась, и лавка снова погрузилась в тишину.

* * *

Спустя час в лавку вошёл Арвин, сказал, что закроется сам, и отпустил меня. Он протянул мне два оплату, но я помотала головой: заберу позже — всё равно никуда не собиралась, а деньги пока не нужны.

Я всё же помогла дяде с уборкой, а потом поднялась в комнату, пожелав ему заранее спокойной ночи.

Баби уже спала. Сеансы всегда выматывали её до предела. После них она могла проспать часов четырнадцать, поэтому бралась за работу не чаще двух-трёх раз в неделю.

Я прошла к ящикам, на которых спала сегодня. Моих вещей там уже не было — Баби скинула их в корзину с грязным бельём. А на их месте лежала свежая газета.

Я присела на пол у ванной — там был самый яркий свет, он не мешал спать и оставался включённым для таких ночных бродяг, как я.

Развернув газету, я начала читать. Первым делом — новости об Орсоне Лемане. По словам осведомлённых, он так и не вспомнил, где был вечером. Нашли его на пороге дома — жена не пустила. Когда узнала, что его задержали, устроила полицейским скандал, грозилась добиться его освобождения. Её тоже едва не посадили. Самого преступника так и не нашли. Ни улик, ни сведений. Лишь повторно напечатанное обещание судьи о вознаграждении.